Эпиграф: Закатом жизни порывы стихли,
Иссякли силы и жар погас.
Мне жаль сердечно, не знаю - их ли,
Погибшей грезы ль, но - близок час.

Он, ироничный, пробьет бесстрастно,
Я улетучусь, тоской объят...
Зарею жизни - всё в жизни ясно!
Закатом жизни - всему закат!
А. Блок

Рассказы из моей жизни. (Отрывки из книги "Открытая книга")
Рассказ первый.
  Как бы мне хотелось рассказать о себе, как о Золушке. Золушка, которая страдала, а потом встретила своего принца и стала счастливой. Да еще имела добрую тетю – добрую Фею.
  Когда начались мои неприятности? Наверное с того момента, когда мама вышла замуж и уехала с мужем на БАМ на заработки. Больше мы о ней ничего не знали, ни писем, ни телеграмм. Нас – троих она оставила на свою сестру, которая была старше ее на 5 лет, своей семьи не имела и восхищалась нами. Но как же недолго восхищалась она, и наслаждались мы. С ней случилось какое-то опасное заболевание, и она умерла. Как говорили соседи по бараку, где мы жили: «Скоропостижно умерла». Жили мы в маленьком городке под Самарой. Приехали из пензенской области, маме и ее сестре дали две комнаты в одноэтажном бараке. Они пошли работать на местный завод. Так как профессии не имели, то работали подсобницами и получали гроши. Поэтому мама мечтала уехать туда, где можно заработать хорошие деньги. И таким местом в те времена был БАМ – стройка века. 
   Не стало нашей милой и ласковой тети, которая с готовностью пыталась заменить нам мать. Бралась за любую работу, только чтобы одеть нас получше и накормить сытно.  Оставляла на соседей. Работа на заводе была сменная – одни уходили на работу, другие приходили. Поэтому в бараке всегда было достаточно народа. Никто не отмахивался от нас, присматривал, чтобы мы не играли со спичками, чтобы чайник был полный кипятка, чтобы хлеб лежал на столе. С хлебом была напряженка – отстаивали в очереди  часами, чтобы в булочной у базара купить хлеб и булку – по одной штуке в одни руки. Был 1975 год. Мне исполнилось восемь лет, брату Кириллу - девять лет, а сестре Маше – 4 года. За нами пришли тети и дяди, оглядели комнату, и заявили, что забирают нас отсюда. Мы заплакали в голос, стали хватать свои любимые вещи и игрушки, но у нас все отобрали и пообещали, что на новом месте все у нас будет. Соседи стояли в коридоре и переглядывались, каждый лелеял тайную мысль – занять комнату и поживиться вещами.
   Меня и брата привезли в детский дом, а сестренку отправили в дом малютки, так как ей не было пяти лет.
   В детском доме посмотрели наши головы в поисках вшей, а вещи все отобрали, и нам выдали одежду обычную детдомовскую. Кирилл возмущался, кричал, что не будет носить эту позорную одежду, что у нас есть мама. Но заместитель директора детского дома заявила, что матери у нас нет и теперь наш дом здесь, мы должны привыкнуть к нему и соблюдать правила. Она показала на табличку на стене с распорядком дня. От слез я ничего не могла прочитать. Мне хотелось поскорее остаться одной, спрятаться куда-нибудь и поплакать от души в одиночестве. Но не тут-то было. Одной невозможно было остаться даже в туалете.
   - В спальню можно проходить только перед сном, - строго сказала воспитательница. – Остальное время вы будете заняты учебой и полезным трудом.
  Из-за ее спины выглянула девчонка и состроила серьезную рожицу. Такую смешную, что я еле удержалась от смеха. Она подмигнула мне, а когда воспитательница отошла к кому-то, она подскочила ко мне. 
  - Хочешь? Будем дружить, - сказала она. Ей, может быть, было немного больше лет, чем мне, но она была одного роста со мной и очень худенькая.
  -  Хочу, - согласилась я. Внутренне что-то мне сказало, что одна я здесь пропаду, поэтому надо найти опору в виде моих ровесниц, а если старше, то лучше. Если удастся понравиться прилежанием воспитательнице, то и она будет на моей стороне.
  -  Предательница, - прошипел мне брат. Я в ответ пожала плечами. 
  -  Я тебе покажу, с кем не надо связываться, - продолжала говорить девочка. – Как тебя зовут? Меня звать Надя.
  -  А меня Люба, - сказала я, уже повеселев. И даже почувствовала, что губы расползлись в улыбке.
  Надя взяла меня за руку и повела к туалету.
 -  Мы куда идем? – возмутилась я. – Мне не надо в туалет.
 - Мы можем поговорить только здесь. Но если не хочешь, то ладно, - согласилась Надя. – Поговорим вечером в спальне. Я покажу тебе твою кровать. Хорошо?
  Я кивнула головой. 
   - Васильева, ты приготовила уроки? – услышали мы голос воспитательницы Ольги Петровны. Надя вздрогнула и резко повернула на голос голову. 
  - Да, - кивнула она.
  -  Покажи мне математику и русский, - велела Ольга Петровна. Надя сорвалась с места и стремительно влетела в класс. Ольга Петровна подошла ко мне.
  -  Люба, хочу предупредить тебя – будь разборчива в выборе друзей. Тянись к отличникам  и хорошистам. Они тебе всегда помогут с уроками, а троечники потянут тебя в свою компанию отстающих. Поняла?
  -  Да, - согласилась я. – Но как мне узнать, кто отличник? Я еще никого не знаю, а Надя сама предложила мне дружить. Мне она понравилась. А у меня нет учебников. 
 - Это ничего. Ты и брат твой поступили к нам в середине учебного года, мы еще не знаем, на каком уровне ваше обучение. Завтра проведем тест и установим, в какой класс вас записать. Вы ходили в школу?
  -  Да, - ответила  я нерешительно, на самом деле в школу мы ходили от случая к случаю. Тетя наша считала, что достаточно для жизни знать счет и уметь писать, а остальное – это баловство и пустая трата времени. В школе к нам относились мягко, зная наши обстоятельства, нас ни к чему не принуждали.
  -  Ничего не бойся, - сказала уже мягче и Ольга Петровна и погладила меня по голове. – Если кто-то будет тебя обижать, расскажи мне. Хулиганов я сразу призову к порядку. Поняла, детка?
  Я опять кивнула головой, как болванчик. У нас была такая куколка, у которой голова была на пружинке. Стоило взять фигурку в руки, как голова начинала кивать. Ольга Петровна еще раз погладила меня и вошла в класс, где находилась Надя.
  Мне стало хорошо на душе – какие добрые люди, подумала я. Мы привыкли дразнить детдомовцев и боялись детдома, как чумы. Оказывается, ничего страшного, нормальные дети и добрые взрослые.
   Время близилось к вечеру. Я стояла у окна и думала, что как странно все складывается, еще два дня назад у меня была тетя, дом, любимые вещи и игрушки, надежда дождаться маму, а теперь у меня ничего нет. Я одна, один на один с чужой жизнью. И неизвестно, что будет дальше. Надя не вернулась ко мне из класса. И никто больше ко мне не подошел.
    Прозвенел звонок. Дети выбежали из классов и бросились к столовой. А меня накормят, растеряно подумала я. И я медленно пошла за ними, не хотелось, чтобы дверь передо мной захлопнулась. И дверь действительно захлопнулась, больно ударив меня по носу.
  Я вскрикнула и прижала ладонь к носу, ладонь окрасилась кровью. Дверь распахнулась и передо мной оказалась Ольга Петровна.
  -  Что случилось? – недовольно спросила она. – Дверь надо придерживать. Неужели непонятно? Ты что УО?
 Я молчала, и слезы капали из глаз, стекали по щекам и смешивались с кровью.
 Дети с той стороны с любопытством смотрели на меня. Но на лицах не было ни сочувствия, ни жалости. Они быстро потеряли ко мне интерес, и стали принимать тарелки с кашей от других детей, разносящих еду по столам.
  - Хватит плакать, - велела Ольга Петровна, - иди в туалет и вымой лицо. Подержи холодную воду на переносице, чтобы кровь не шла больше. Потом возвращайся в столовую. На тебя ужин не выписан. Выпьешь молоко с хлебом. Я понятно говорю? Отвечай.
  - Да, понятно, - пробормотала я и понеслась в туалет. Там в это время я была одна, я поплакала долго и взахлеб, смывая беспрестанно кровь. Наконец, я заметила, что кровь не идет, и поспешила в столовую. Я умирала от голода. Два дня без тети мы ничего не ели кроме воды и кусочков хлеба.
  В столовой было пусто, на одном столе стоял стакан молока и на тарелке лежал ломтик хлеба. На стакане были следы чужих губ, кто-то отпил из него, но ничего не оставалось, как выпить остатки и съесть хлеб. В столовую заглянула буфетчица.
  -  Убери за собой, - приказала она. – Потом иди в общую комнату. Пришла музыкальный руководитель. Споете песню и спать!
  Я послушно взяла стакан и тарелку и отнесла их в мойку, помыла и поставила в сушилку для посуды. Потом пошла по коридору, пытаясь найти общую комнату. Хорошо, что донеслись голоса поющих детей. Дверь была закрыта, я встала перед ней, как вкопанная, не зная, надо постучать или просто открыть и войти.
   -  Тебя наказали? – Услышала я над головой. Рядом стоял дежурный воспитатель, мужчина уже совсем не молодой. 
  -  Нет, - сказала я, - я новенькая.
  -  Так иди! Не стой как статуя. 
  Он открыл дверь и произнес:
  -  А к вам новенькая, как фамилия, - обратился он ко мне.
  -  Люба Филонова.
  -  Филонова, - засмеялся кто-то из мальчишек, - будет Филька, филонщица!
  Мужчина строго взглянул на шутника, тот замолчал.
  -  Люба Филонова входи и займи свободное место, - сказал он мне.
  Я прошла. Обвела всех взглядом, разыскивая Надю. Та приподнялась и махнула мне. Рядом с ней было свободное место, в тот момент я не подумала, почему рядом с ней никого нет, почему рядом нет ее друзей. Я прошла к ней и села рядом. Она ободряюще сжала мою руку. И в этот момент я была ей благодарна за внимание. Мне было очень плохо. Я даже не обратила внимания на пианино с молодой женщиной за ним. А впереди предстояла ночь, первая моя ночь на новом месте – в спальне детского дома.
Рассказ второй
  Ту первую ночь в детдоме я запомнила навсегда. Дело было так. Надя показала мне мою кровать напротив своей (через проход). Мне было жаль, что мы не будем рядом, хотелось иметь какую-поддержку или защиту в незнакомой обстановке.
 На кровати лежал свежий комплект белья – пододеяльник, простыня, наволочка и на матрасе не первой свежести лежали жиденькая подушка и байковое одеяло. Может быть, одеяло было и не байковое, но оно не кололось как шерстяные одеяла, значит байковое. Я затолкала одеяло в пододеяльник, подушку в наволочку, расстелила простыню и со вздохом улеглась. Одежду – платье коричневого цвета из тонкой материи, черный передник и панталоны, которые были мне велики и опускались почти до колена, я повесила на спинку кровати, так как рядом не было ни стула, ни тумбочки. Туда же на спинку кровати я повесила вафельное полотенце.
  Все девочки в возрасте от 8 до 10 лет тихо переговаривались и ложились спать. Надя кивнула мне со своей кровати, что-то шепнула – мне показалось: Ничего не бойся. Я тоже кивнула и нырнула под тоненькое одеяло. Дома у нас были шерстяные одеяла. Кирилл спал отдельно, а я с сестрой. Тетя ложилась в кровать за ширмой и накрывалась теплым ватным одеялом. Ночью она часто храпела, что-то бормотала, но утром ничего не помнила – ни снов своих, ни храпа, ни бормотанья.
  В спальню заглянул дежурный воспитатель – тот самый мужчина, который отвел меня на урок музыки. Он обвел всех строгим взглядом и выключил свет. Шаги его донеслись из коридора, удаляясь от нашей спальни. 
И вот тут-то началось. На соседней кровати спала девочка, я еще не знала, как ее звать. Заметно было, что она вздрагивает и тихо зовет маму. Возле ее кровати возникли две девочки постарше, одна выдернула подушку из-под ее головы, вторая ловко накрыла одеялом с головой. 
  -  Поняла? – обратилась одна из них ко мне. Она стояла между кроватями той девочки и моей. – Будешь язык распускать, мы тебе то же самое сделаем. 
 Она ловко села на девочку верхом, схватила подушку у второй истязательницы и надавила девочке на лицо.
  -  Будешь еще! Будешь! – приговаривала она в полголоса. – Расскажешь воспитателям о нас – задушим! 
  -  Не надо! – вскрикнула я. – Она умрет!
 -  Молчи, - переключилась она на меня. – Не бойся. Жива будет. Пока. 
Она развернулась ко мне и накрыла меня подушкой. Я принялась остервенело отбиваться и извиваться. Она отбросила подушку и позвала вторую.
  -  Эй! Помоги. Сильная такая.
    К ней помощь подскочила вторая, они отбросили подушку, накрыли меня одеялом с головой, и первая девочка села на меня верхом, с силой натягивая одеяло на голове.
  -  Ну что? Будешь еще кричать?
  - Нет, - пыталась я промычать. Воздуха не хватало, я почувствовала, что проваливаюсь в темноту. Наступила тишина.
  Не знаю, сколько я пролежала без сознания. Когда я пришла в себя, в спальне стояла тишина, все спали, мирно посапывая, а я лежала совсем голая с полотенцем на шее. Это они, подумала я уже позднее, на всякий случай изобразили на случай моей смерти, что я сама задушила себя полотенцем. Полотенце не было натянуто, я сбросила его в ноги, и тихо заплакала. Я боялась громко всхлипывать, так как поняла, что девочки могут вернуться и снова начать экзекуцию. На соседней кровати было тоже тихо и не понятно, жива та девочка или нет. 
  Впоследствии я увидела, что они не раз издевались над ней. Выбрали себе жертву на все случаи жизни. Меня они больше не трогали. 
  Утром Надя подняла меня и потащила в туалет, там мы помылись холодной водой из-под крана, зубные щетки и паста были не у всех. Как и туалетная бумага. В кабинках на бачках лежали нарезанные газетные листы, а в корзинах для мусора использованная бумага. 
 - Как спала? – спросила спокойно Надя.
- Нормально, - наврала я.
- Тебя никто не беспокоил? – спросила еще раз она.
  Я молча покачала головой. Я боялась, что-то рассказать ей, чтобы не узнали те девчонки. Я пыталась рассмотреть их теперь при свете, так как ночью не разглядела их. Но старшие девочки были все похожи друг на друга: бледные, худощавые, с короткими косичками с резинками на концах. Лица спокойные, немного удрученные предстоящими уроками. Вот вроде эти две – они вместе помылись, причесались, заплели друг другу косички, на меня не смотрели, как и на ту девочку, которую они тоже мучали. Но когда я внезапно развернулась к ним лицом, то заметила их настороженные взгляды, одна даже губу прикусила и показала мне кулак внизу от бедра. Так вот они какие. 
 Мы вернулись в спальню и убрали кровати. Девчонки дернули меня за волосы.
Надя обернулась и удивленно уставилась им в лицо:
-  Вы что?
- Твоя подружка принцесса что ли, - ответила одна из них, я по голосу узнала мучительницу, которая сидела на мне верхом. И еще от нее пахло приятным туалетным мылом, так же пахло и ночью.
 - Пусть приберет мою кровать, - велела эта девочка. 
 - Что здесь происходит? – в спальню с вопросом вошла Ольга Петровна.
 - Все нормально, - ответила эта девочка.- Новенькая плакала всю ночь, не давала нам спать. Уберите ее что ли. Пусть в другой спальне не спит.
 - Я ничего не слышала, - возразила Надя. Ольга Петровна кивнула ей понимающе и подошла к девочкам.
 - Вы если будете командовать, то будете спать отдельно! Понятно?
 - Да, понятно, - девочки сникли и принялись убирать свои кровати.
 Потом Надя мне объяснила, что тех, кто плохо себя ведет, нарушает дисциплину, не подчиняется воспитателям, переводят в отдельную комнату с решетками на окнах, где свет зажигают только на 15 минут утром и так же вечером. Поэтому девочки испугались, что их туда переведут.
 - А как же та девочка? – проговорилась я.
 - Какая девочка? – спросила Надя.
 - Они ночью издевались над девочкой Тамарой, которая лежит рядом со мной. Я хотела заступиться. Так они меня чуть не задушили.
 - Ничего себе! – сказала Надя. – Я думала, что они уже бросили это жестокое занятие. А они все не уймутся. Почему ты сразу мне не рассказала?
  -  Я боюсь их, - тихо сказала я. Мы пришли в столовую. Девочки дежурные по столовой нашли мне место, я оказалась за одним столом с мерзкими девчонками и их жертвой. Я обернулась к Наде и состроила отчаянную рожицу. Она махнула мне рукой, мол, садись и не бойся.
   Когда мы рассаживались за столом, одна из девчонок подвинула стул, так что Тамара должна была свалиться на пол. Я во время протянула руку и удержала ее за локоток. Но она даже не обратила внимания на это, ничего не сказала мне. Уселась, как ни в чем не бывало, и принялась за еду. Девчонки показали мне языки и уткнулись в тарелки.  Мне сделалось как-то нехорошо. Почему Тамара ничего не заметила? Я тогда не могла подумать, что есть люди, которые любят издеваться, а есть и такие, которые подставляют себя под издевательства. Вероятно, эта троица была именно такого порядка.
 День прошел без приключений. Уроки. Нас (меня с братом) оставили во втором классе. Надя и та троица учились в третьем. Было много второгодников и переростков. В интернате учились до восьмого класса, а с девятого должны были сами определиться. Дети из семей могли пойти в другие школы, а детдомовцы - или в училища или на работу. Главное, чтобы оценки устраивали училища. Но все учились плохо. Хорошистов и отличников, о которых говорила Ольга Петровна, почти не было. 
  После обеда Ольга Петровна сообщила мне, что завтра я дежурная по туалетам и велела встать в 7 часов утра. Я покорно кивнула. Потом она взяла меня за плечо и отвела в учительскую. Там было пусто и тихо.
  - Расскажи мне, что произошло ночью? – приказала она. Я прятала глаза, боялась посмотреть ей в лицо.
 - Нет, ничего, - еле-еле пробормотала я.
 - Если ты не расскажешь мне правду, - продолжала говорить Ольга Петровна, - я не смогу тебе помочь. Сегодня они тебя мучают, а завтра убьют. Ты этого хочешь?
 - А Тамара  почему ничего не говорит?
 - Тамара больная девочка, поэтому они издеваются над ней, не боясь наказания. Ей никто не поверит. Но ты здоровая девочка. Да? – она нагнулась заботливо ко мне.
  - Да, - прошептала я.
 - Вот и хорошо. Расскажи мне все. Надя спит крепко, поэтому ничего не знает об их проделках. А тут попалась им ты, покажи мне, что они не запугали тебя. 
  - Хорошо, - согласилась я и вспомнила происшествие прошлой ночи. Я ничего не могла с собой поделать, но та девочка, которая натянула мне одеяло на голову, от которой пахло приятным мылом, мне нравилась. Что делать? Выдать ее? Мне стало ее жалко, но и Тамару жалко, и себя. Они могли продолжить издевательства. Эх, была не была. Расскажу, но не все.
 -  Они натянули одеяло на Тамару, я закричала, и та, что пониже…
 -  Даша, - задумчиво сказала Ольга Петровна.
 - Значит,  Даша перескочила ко мне на кровать и стала душить полотенцем. Потом она пригрозила, что если я расскажу кому-нибудь, то она убьет меня.
  Я заплакала, потому что представила, как они со мной разберутся. Снова натянут одеяло на голову или будут душить полотенцем…
  -  Не бойся, - Ольга Петровна погладила меня по голове, - мы тебя защитим. А что делала вторая девочка – Нина Никитина?
 - Она пыталась оторвать ее руки от меня, просила прекратить. А потом я потеряла сознание.
 - Даже так? – удивилась Ольга Петровна. – Ну, это последняя капля в их проделках.
 - Нет, прошу вас, не наказывайте Нину. Она хорошая.
Я как будто снова почувствовала запах ее туалетного мыла и втянула сильно воздух.
  - Тебе плохо? – озабоченно спросила Ольга Петровна. 
 - Нет, ничего. Немного задыхаюсь. 
 - Давай сходим к врачу. Если ты заболела, то к девочкам придется применить строгие меры. 
 - Вы исключите их из детдома?
 - Отдадим на руки родителям. Они домашние. Наши детдомовские на такое не способны.
   -  Не надо к врачу, прошу вас. Все пройдет. Я только Дашу боюсь.
   - Вот и хорошо. Сегодня мы положим ее спать в изоляторе, а завтра вызовем родителей, пусть забирают домой. Только никому не рассказывай. Понимаешь?
  -  Да, - кивнула я, хотя ничего не понимала. Если их сегодня разделят, то все узнают. И еще хуже будет, если заподозрят меня виновной в этом. 
 - Дело в том, что если другие родители узнают, что происходит у нас ночью, то заберут детей домой. Тогда наш детдом расформируют по другим интернатам. А ты хочешь этого?
 - Нет. Не хочу. Мне нравиться тут, - солгала я. Но где-то интуитивно я боялась перемен. Они могли быть хуже этого детдома. Поэтому и сказала так.
  Ольга Петровна взяла меня за руку и подошла к дверям, выглянула, оценила обстановку – никого не заметила и выпустила меня в коридор.
   Я поскакала в класс.
  Возле двери в класс стоял мальчишка, который имел очень боевой и заносчивый вид.
 - А вот и Филя идет, филонщица! – заявил он громогласно и рассмеялся. Неожиданно к нему подскочил Кирилл и заехал кулаком в ухо.
 -  Ты чего, - пролепетал мальчишка, покачался и упал на пол. К Кириллу подошел, откуда не возьмись, дежурный воспитатель, хотя дежурство начинается в 19 часов, а было только 18. Он схватил Кирилла за ухо.
  -  За драку, знаешь, что у нас полагается?
 -  Отпустите его, - закричала я. – Он за меня заступился.
 - Как же! Отпущу! – возмущенно продолжал мужчина. -  Он прямиком отправиться в карцер. А Никиту пусть отведут в медпункт.
  К Никите подошли Надя и еще одна девочка, помогли ему подняться и увели вниз по лестнице, на первом этаже находился медпункт. 
  До самого отбоя я никого из них не видела, а в спальне заметила Нину. Глаза у нее распухли от слез. Но она не смотрела ни на меня, ни на Тамару. 
Так прошли мои вторые сутки в детском доме.
       Рассказ третий.
   Утром меня разбудили в 7 часов утра. Я была назначена дежурной по туалетам. Мне принесли тренировочный костюм темно-синий старенький, но чистый. Он был мне немного велик. Незнакомая воспитательница подвернула штанины, рукава, повязала мне косынку белую в мелких цветочках, взяла за руку и тихонько вывела из спальни. Все дети крепко спали. И мне казалось, что они всю ночь так спали. Я после происшествий накануне уснула быстро и крепко. Но я только перед уроками узнала о новых ночных событиях в нашей спальне с Тамарой.
   Воспитательница отвела меня на первый этаж и выдала резиновые перчатки, ершик, тряпки и хлорку в пол литровой банке. 
  -  Детка, - сказала она при этом, - ты не переживай. У нас три туалета – два на втором этаже и один на третьем…
  -  И мне все мыть! – вырвалось у меня.
 -  Ну да, сегодня дежурная ты. На первом этаже тоже есть туалет, но его моет уборщица и душевые моет она. Так что, если кто-то прикажет тебе пойти и вымыть их, ты не ходи, а сообщи мне. Я Зоя Михайловна. Всегда нахожусь на первом этаже, слежу за порядком там. Туалеты уберешь утром и вечером. Днем обычный режим: уроки, завтрак, обед, ужин, музыка, а перед отбоем помоешь еще раз. Уяснила?
 - Да, - ответила я тихо. А у самой слезы были наготове хлынуть. Я взяла все вещи, быстро вышла из ее подсобного помещения и тут только громко шмыгнула носом. Ладно, плачь не плачь, а делать надо. Действительно, скоро все встанут, а туалеты после вечернего использования не мыты. Я бойко пошла по лестнице на второй этаж. Я открыла дверь первого туалета и увидела ведро в углу вытянутой комнаты длиной три метра. Да, я забыла о нем, а сейчас вспомнила, что тетя всегда наполняла ведро горячей водой для уборки. Но где же мне взять горячую воду? Кто-то говорил мне, что горячую воду подают только в банный день, в субботу. 
 Я налила холодную воду, намочила тряпку и сжала ее в комок, чтобы выжать избыток воды. Потом ершик окунула в хлорку и пошла вдоль комнаты, останавливаясь у каждого унитаза, про перчатки я забыла. Потом взяла тряпку и тщательно протерла ею каждый унитаз. Снова намочила тряпку, отжала и надела на швабру, которая тоже всегда стояла в туалете, и потерла пол. Но он оставался сухой. Я вылила немного воды на пол и стала растирать. Грязная вода потекла прямо в отверстие в полу. Вот здорово, сказала я себе, и не надо тряпкой вытирать и руки мочить. Я вылила воды побольше и погнала ее по полу к отверстию. Через 15 минут пол был чистый. Так я вымыла все туалеты. На третьем этаже я прополоскала тряпку в последний раз, отжала и повесила на швабру. Прозвенел звонок и через несколько минут я услышала топот ног детей в коридоре. Я спрятала банку с остатками хлорки и перчатки за последним унитазом. Ведро с шваброй оставила тоже здесь на третьем этаже. Помыла руки и, довольная, помчалась в нашу спальню.
   Там было пусто, я переоделась в форму, причесалась, но заплести косички было некому, и я приспособилась – завязала лентой волосы в хвост. 
  Размеренным шагом я прошествовала в столовую и увидела у входа Кирилла.
  -  Кирилл! – бросилась я к нему. – Ты как? Зачем ты дерешься?
  - Да ничего, - гордо ответил он. – С мальчишкой ничего не стряслось, и меня выпустили из изолятора. Пусто кто-то попробует нас обидеть, никому спуску не дам.
  И он обвел рядом стоящих мальчишек заносчивым взглядом. Кое-кто из них насмешливо улыбнулись и отвернулись от него. Здесь были мальчики и девочки лет 14-15. Они разделились на группки, а нас малышей даже не замечали.
  - Кирилл, он же меня не ударил. Пусть дразнится, мне не обидно, - попыталась я унять его боевой пыл. Но он и слушать меня не хотел. Я почувствовала, что он еще не раз влипнет в плохие истории. Так и было.
   Из столовой вышла Ольга Петровна.
  - Дети, возьмитесь за руки и потихоньку идите в столовую. Не шумите, - попросила она, стоя у дверей – высокая, стройная женщина в сером костюме и с короткой стрижкой темных волос. Она заметила меня.
  -  Ты быстро управилась, Филонова, - сказала она мне. – Трудно было?
 -  Да, - ответила я, желая похвастать своей ловкостью, и показала руки. От хлорки они покраснели и кое-где покрылись сыпью, крапивницей. 
  -  Что у тебя с руками? – Воскликнула Ольга Петровна. – Пойдем к врачу.
   Она сжала мое плечо и повела вниз на первый этаж. Кирилл проводил нас недоуменным взглядом. Он не знал, что я сегодня дежурная по туалетам.
   В медпункте врач с медсестрой завтракали, у них была каша, бутерброд с сыром и кофе с молоком в стакане. 
  -  Пусть девочка присядет на кушетку, - сказала врач. – Подождет немного.
  -  Хорошо,- согласилась Ольга Петровна. – Садись, Филонова. Завтрак тебе оставят. Я предупрежу на раздаче.
  Ага, оставят, пронеслось у меня в голове неприятное воспоминание, как оставили молоко с хлебом. 
  Врач осмотрела мои руки и заявила, что это аллергия. Запретила пользоваться моющими средствами.
  -  Мазать ничем не надо. Само пройдет, - сказала она мне. – Не мочи, после обеда приходи ко мне, я дам тебе лекарство, таблетку от аллергии.
  Я выбежала из медпункта и припустила по лестнице, есть хотелось ужасно. В столовой оставалось несколько девочек, примерно моего возраста. Я подошла к раздаче и попросила кушать.
  -  Приходят, когда вздумается, - сказала буфетчица. – Больше чтоб не приходила так поздно, иначе останешься без еды. 
 - Я сегодня дежурная, - робко попробовала я вставить возражение.
 - Ты же мелкая такая! – удивлено сказала буфетчица. – И не должна дежурить. Господи, совсем на детях решили выезжать, экономят на зарплате уборщицам.
   Мне эта фраза запала в память. Но теперь я не собиралась использовать ее. Я использовала эти сведения об уборщицах через полтора года. И что тогда произошло! Страшно вспомнить. Но все по порядку.
  Я быстро съела остывшую кашу, выпила стакан кофейного напитка с булкой (но без сыра) и вышла в коридор. Звонка на уроки еще не было, но в коридоре почему-то никого не было, и царила странная тишина…
Рассказ четвертый
   Утром, когда я увидела вставшую в кровати Тамару, то увидела, что губы и брови намазаны чем-то белым.
  - Ой! – засмеялась ее соседка с другой стороны, девочка лет девяти. – Наша Томачка поседела.  Тома, а с губами что? Ты мел ела что ли?
  Тамара ей не ответила, потрогала свои брови и губы. Она промолчала и прошла в комнатку (в кладовку, где хранились наши личные вещи), там и зеркало висело. Все похихикали, и занялись своими делами: убрали кровати. Убирать надо было по строгому образцу, сложить конвертом одеяла, а сверху взбить подушку и положить ее в изголовье, расправив уголки.  Потом все помчались за зубными щетками и пастой и направились в туалет. У меня ничего этого пока не было, поэтому я пошла сразу в туалет, помылась и прополоскала зубы.
  -  Нет пасты, - сказала мне девочка не из нашей комнаты, и возрастом явно постарше (лет 11), - то возьми мыло и намыль палец,  потри зубы, потом прополощи. 
  Но полоскать холодной водой, скажу вам, удовольствие маленькое. У меня зубы поменялись год назад, еще не приобрели прочности и не все выросли полностью. Но я все-таки попробовала помыть их мылом. Стало чище, но все портил неприятный вкус банного мыла. Именно такое лежало у нас в туалете.  Три раковины с кранами холодной воды, был и кран горячей воды, но он не работал. И четыре унитаза с перегородками. Так выглядел наш туалет для девочек. Для мальчиков туалет находился на другом конце коридора, с небольшими специфическими изменениями. Сами понимаете - там были писсуары. 
  К раковинам стояла очередь, но я проскочила раньше всех. Оставалось причесаться. Ко мне подошла Надя, ее кожа блестела от туалетного мыла, на плечах лежали тугие косички с коричневыми лентами. 
  -  Какая ты красивая! – вырвалось у меня.
  - Не завидуй, - остановила она меня почти взрослым тоном. – Я сейчас тебе помогу, чтобы не ходила лохматая. Мне вчера попало за тебя от Ольги Петровны, она велела мне научить тебя причесываться. Тебе в этом году будет девять лет. Когда у тебя день рождения?
  - 20 мая, - ответила я. Как же я теперь буду праздновать день рождения, пронеслось в голове. Раньше это был настоящий праздник, даже соседи в бараке поздравляли и меня, и Кирилла и сестру с днем рождения. А тетушка пекла что-нибудь вкусненькое. Я вспомнила сестру, и слезы навернулись на глаза. Как она там наша малышка в доме малютки?
  -  Не расстраивайся, - сказала Надя. – Все будет у нас хорошо. Ольга Петровна не может помогать и мне и тебе. Но я смогу помогать тебе. Что умею сама, тому и тебя научу.
  -  Хорошо, - согласилась я. – Научи причесываться. Хочу, чтобы были косички, как у тебя. 
   Мы отошли в сторонку, пока старшеклассницы плескались водой, некоторые принесли стеклянные банки, набирали воду и уединялись за перегородкой, вытирались стареньким  рваным вафельным полотенцем.
  Через несколько минут Надя подвела меня к зеркалу, мы протиснулись поближе, тем более с нашим ростом  мы  никому не мешали.  Я увидела в зеркале хорошенькую девочку  с волосами пшеничного цвета, голубовато-серого цвета глаза с опухшими веками смотрели удивлено – на плечах лежали тугие косички с красными лентами.
  - Как здорово! – воскликнула я. 
  - Ты запомнила, как надо держать расческу, как плести косички? – спросила Надя.
  - Дааа, - неуверенно протянула я.
  - Завтра пойдем сюда пораньше, и ты попытаешься причесаться сама. Ленточки надо темные. Такой порядок в школе, но я понимаю, что с какими ты пришла, такие у тебя и есть. Ничего, может быть, кто-нибудь подарит тебе ленточки.
  - У меня дома остались ленточки разные, красивые такие, - грустно сказала я. – Но нам не разрешили ничего взять с собой. И пальто мое с хорошенькой вязаной шапочкой куда-то делось. Пальто, помнишь, его вчера мне выдали, оно мне мало, пуговицы еле застегиваю, рукава короткие.
  -  Но оно красивое, - мечтательно сказала Надя. – Ладно, айда  в спальню, оставим там расческу и пойдем в столовую.
   День прошел без приключений, мне по-русскому поставили даже четверку. Пятый урок был физкультура  (назывался так: физической подготовки), к чему нас готовили? К каким физическим нагрузкам?  К сдаче на БГТО? «Будь готов к труду и обороне» так расшифровывается аббревиатура. И девчонки и мальчишки вспоминали пройденное  - разные упражнения, прыжки через «козла», подтягивание на перекладинах, и смеялись над самыми смешными проделками… Хорошо, что они смеялись, потому что серьезно к сдаче на БГТО мало кто относился. А те, кто сдавал, уходили в спортивные общества, им открывалась дорога к большому спорту. 
   На физкультуру пришли все классы. Я с любопытством рассматривала всю нашу детдомовскую команду. Домашние дети сразу бросались в глаза – и одеждой (хотя одежду выдавали по единому образцу), но постепенно одежда от родителей вытесняла детдомовскую дешевую форму.  И видом – задранные носы, макияж, накрашенные ногти, завитые челки или локоны по бокам, и поведением – небрежный взгляд, расхлябанная походка, слова, процеженные сквозь зубы, голос нарочито низкий, хамские ответы и воспитателям и детям. Всем свои видом они пытались подчеркнуть свою особенность пребывания здесь, свою принадлежность к родительским детям.
   Физкультура проходила на улице. Был легкий февральский мороз, птицы расшумелись по соседству от наших групп, плотной массой облепив кустарники. Пока пробегались по кругу участка, потом делали разные упражнения, я не замерзла в своем тренировочном костюме, но как только мы остановились, чтобы посмотреть выполнение особых заданий  для старшеклассников физкультурника Юрия Ильича, учителя на вид очень молодого – лет 25, я ужасно стала замерзать. Зашмыгала носом, да и не одна я, а вся малышня. У нас не было дошкольников, и я долго не знала, куда отправили нашу сестру, когда ей исполнилось 5 лет. Но и 8- 9 лет жизни не делали нас крепкими и стойкими спортсменами.
   Когда он заметил, что мы выглядим как цыплята по 1 рублю 75 копеек (были такие цыплята в торговле) синенькие и с мокрыми носами, то не на шутку обеспокоился. Я и сейчас удивляюсь его реакции, на фоне общего равнодушия взрослых, он распорядился, чтобы мы покинули участок, ушли в столовую. Тем более время приближалось к 15 часам. Сегодня ради занятий физкультурой обед перенесли на один час вперед. Мы с криком «Ура!» бросились в здание. Здесь нас встретила заместитель директора:
  -  В чем дело? Почему вы шумите? – остановила она нас, преградив дорогу. 
  - Нас отпустили на обед, - хором отвечали мы.
  Она посмотрела на часы, потом нехотя сказала:
  -  Пойдемте наверх к столовой, я провожу вас, пока подойдет кто-нибудь из воспитателей. 
  Мы радостно кинулись по лестнице, но она вслед велела нам:
  -  Не спешите и постройтесь парами.
  Уже на втором этаже мы построились парами. Она довела нас до дверей в столовую и ушла за воспитателем в учительскую.  
  После обеда мы все (вторые классы) собрались на урок труда. Нас было 35 детей, учительница труда – настоящий мастер на все руки, она учила и девочек и мальчиков шить, вырезать из бумаги разные фигурки, клеить папье-маше. На этом уроке мы учились делать оригами. Мне ужасно понравилось. Но это был единственный такой урок, потом почему-то запретили заниматься с нами оригами. Но учительница ничего не объяснила. Вероятно, это было распоряжение сверху.  Нас хотели обучить общественно-полезному труду – шить, вязать, готовить еду. Хотя материалов для таких занятий не хватало. Тогда учительница нашла выход: она объясняла тему, а потом просила каждого ученика написать на листочке, как он понял тему, какое блюдо как готовить. Все старались запомнить и затем толково рассказать тему.  Почти все получали 4 и 5. А если бы делали все на практике, то еще неизвестно какая оценка была бы.  
  Вечером после ужина, как всегда, по расписанию был музыкальный час для младших классов. Чем были заняты в это время старшеклассники, я не знала. Да должна сказать, не очень интересовалась. Так как на какое-то время жизнь для меня стремительно стала меняться – то в лучшую сторону, то в худшую.  Но только для меня, о сестренке я так ничего и не знала еще весь год, а Кирилл своим скандальным характером заслужил славу трудного ребенка. 
   Вечером на уроке музыке наша преподавательница Ирина Кузьминична спросила, кто какие песни знает. Поднялся лес рук. Все хотели поучаствовать, похвалиться своими песнями. Она вызывала то одного, то другого малыша. Когда узнавала песню, настраивалась на мелодию, потом начинала играть и приглашала спеть. Одна я руку не поднимала, сидела со скучающим лицом.  В первом и втором классе мы разучивали русские народные песни: «Во поле березонька стояла», «В лесу родилась елочка» и «Жили у бабуси два веселых гуся». Были и другие песни, но я хорошо запомнила эти. Да и пела я не очень хорошо, во всяком случае, все похвалы ко мне не относились. 
  Я сидела рядом с Надей и скучала. Она наоборот вела себя очень активно, тянула руку и приставала с места, чтобы обратить на себя внимание.
  Ирина Кузьминична с улыбкой обходила ее, но задержалась взглядом на мне.
  - Девочка, как тебя зовут? – неожиданно спросила она, подходя ко мне. 
  - Люба, - ответила я. В голосе я сама почувствовала такую страшную грусть, что учительница изменилась в лице, протянула руку и потрогала мой лоб.
  -  Ты не заболела? Очень плохо выглядишь.
  -  Нет, нет! Я хорошо себя чувствую. Но я петь не умею. 
  -  Люба, а где ты раньше училась?
  Я ответила, назвав номер школы.
  -  В вашей школе хороший музыкальный руководитель. Я ее знаю.  И ты не пела у нее?
  -  Редко, - все так же грустно ответила я. – Я пела песенку «В лесу родилась елочка».
  -  Так это хорошо! – воскликнула Ирина Кузьминична. – Пойдем к пианино. Ты споешь.
  Я немного повеселела, уцепилась за ее рукав и пошла к пианино.
  Через несколько секунд раздался мой голосок, который пел о несчастьях зеленой елочки и о счастье детей. 
  -  Как хорошо, - все так же радостно говорила учительница, - ты молодец! Дети похлопаем нашей Любе!
  Все захлопали в ладоши, а Кирилл (я заметила) стал вертеться и всем говорить, что я его сестра. 
  Ирина Кузьминична погрозила ему пальцем, и он выпрямился, сделав серьезное лицо. Прозвенел звонок, ученики хлынули из большого класса, где проходили  уроки музыки и разные праздничные мероприятия. Здесь же мы встречались со своими родственниками и другими посетителями.
      Учительница задержала меня, взяв за руку.
  -  Какая же ты малапусенькая, - сказала она с нежностью в голосе. Так нежно ко мне относились только мама и тетя.  Я улыбнулась ей. 
  -  И улыбка у тебя очень красивая! Ты давно в детдоме?
  -  Три дня, - ответила я охотно. Мне показалось, что если у меня будет друг среди учителей, жизнь моя в детдоме наладиться в лучшую сторону. Как хочется внимания, заботы, ласки. Мне всего этого не хватало. Да и другие стороны жизни здесь могли улучшиться. 
  -  Не беспокойся, не плачь, я попробую что-нибудь для тебя сделать. Хорошо? Ты веришь мне?
   Я кивнула ей, и мне захотелось прижаться к ее приятно пахнущей духами блузке, так хотелось поговорить о своей жизни, о маме и о тете. 
  Но она уже отстранила меня. 
  -  Уже отбой. Беги в спальню. Спокойной ночи, лапочка.
  Я в дверях еще раз оглянулась на нее, она смотрела в след мне очень нежно, и помахала рукой.
   А в спальне меня ждала Надя, которая хотела расспросить меня, зачем учительница меня задержала.  Я махнула рукой. Душа моя успокоилась, хотелось спать и видеть прекрасные сны о счастье с любимыми людьми. В красивом доме, среди красивых вещей, с кошкой и собакой. Я зажмурилась от невероятного желания быть счастливой!
Рассказ пятый
    Потекли будни своей чередой. Серый и холодные – февраль, март. В марте солнце припекало уже сильно. В этих местах снег таял так стремительно, что вода не успевала уходить, без резиновых сапог было не пройти по улице. Но мне никуда не надо было ходить – столовая, классы, спальня, все эти помещения были в одном здании. Имелись на участке и другие домишки, но я не знала их назначения. Что там хранилось? Садовый инвентарь или еще какое-нибудь хозяйственное имущество. Не знаю. 
   Воспитателям и учителям было труднее – шлепать по воде и скользкой жиже до нашего детского дома. Они приходили, покрасневшие, раздосадованные и усталые, а впереди еще работа на 6 – 7 часов. Многие оставались до 19 часов, пока не придет дежурный воспитатель, один и тот же Иван Иванович. Я стала, наконец, привыкать к порядкам, заведенным здесь в детдоме. Даже научилась огрызаться, когда воспитательница настойчиво приставала ко мне с разными заданиями по уборке помещений. Мыть туалеты я категорически отказалась, жалуясь на аллергию. При этом я заручилась поддержкой нашего врача. Сыпь медленно проходила. Хуже всего было ночью, когда хотелось чесать руки с силой, пусть до крови. Но постепенно и эти симптомы проходили. 
   Ирина Кузьминична не проявляла особого внимания ко мне: редко погладит мне руку, вызовет к пианино, чтобы я спела песню. Она дала мне несколько текстов песен и попросила разучить их. Я старательно учила текст после приготовления домашних заданий. У нас было 9 классов, для них было выделено 9 помещений. За каждым классом было закреплено одно помещение. Но больше всего мне нравилось общее помещение – музыкальный класс. Он был просторный, доски пола всегда окрашены в ровный кирпичный цвет масляной краской, у торцовой стены стояли в ряд шкафы с книгами и поделками учеников. Часть пространства заполнена столами и стульями, расставлены они полукругом так, чтобы в центре каждый видел пианино и учительницу музыки. Поместиться может больше сорока человек. 
   В классах мы занимались в течение дня, а после уроков и обеда возвращались сюда для выполнения домашних заданий к следующему дню. Отличники уходили в музыкальный класс и там уединялись небольшой группой, чтобы сделать уроки и почитать какую-нибудь книгу. Книгу они выбирали из шкафа. Иногда приходили старшеклассники и выпроваживали детей младше их. Не знаю, читали они книги, или занимались чем-то другим, потому что даже подсмотреть не могла. Нас не подпускали в такие часы к классу. Надя рассказывала мне, что им дают там, на свободе  возможность поговорить о любви, читать свои стихи, рассказывать разные истории, делиться тем, что с ними случалось или не случалось. 
   Хуже всего было в выходные дни, когда часть детей уходили домой. Надя тоже часто уходила к Ольге Петровне, как же мне было тоскливо. Даже Нина и Тамара уходили домой, и за столом я сидела одна, грустно поглощая жиденький суп с блестками жира, мясом, пропущенным через мясорубку (чтобы небольшого куска хватило на всех), потемневшими кусочками картофеля и моркови. Весна, не было на базах ни картофеля, ни моркови. Если детские учреждения не подготовились (не создали зимнего хранения овощей), то там готовили из замороженных продуктов.
   На второе, как правило, были макароны с сыром или творогом. Вкусно. Мама так не готовила. Она говорила, что нечего портить продукты, все надо кушать так, чтобы чувствовать вкус сыра и творога или мяса. На третье кисель из концентратов. Я любили эти концентраты – чуть-чуть кисленькие с крахмальным вкусом. Причем, я могла кушать их сырые (в порошке).
  Наступили весенние каникулы. К нам после уроков пришла Ольга Петровна и объявила, что раздаст всем табели успеваемости. Но она имела в виду домашних детей. 
  - А нам выдадут табели? – спросила Катя, девочка, которая спала рядом с Надей, а за партой сидела одна. 
 - Я сообщу вам после уроков вечером, - резко сказала Ольга Петровна. Надя рассказала мне, что Ольгу Петровну пригласили в детдом работать психологом, но ей приходиться на самом деле работать воспитателем. Когда она узнала, что ее родственница осиротела, то решила поступить на работу сюда, чтобы знать, что здесь делается тайно и не тайно, помочь руководству детдома навести порядок в детдоме, создать благоприятную обстановку для воспитания детей. Но столкнулась с сильным противодействием и работников детдома и детей всех возрастов. Короче, все ее благие намерения разбились как стекло. Ей не удалось спасти детдом от расформирования. А с Надей перестали общаться, чтобы она ничего не могла рассказать Ольге Петровне. Надя обрадовалась, когда увидела меня, решила сразу познакомиться, потом подружиться и привязать к себе под предлогом помощи. Но она, в самом деле, помогла мне, как могла в своем десятилетнем возрасте. Жаль, что через год  ее переведут в группу постарше (соответственно и в спальню), а в нашу спальню поступят новенькие семилетние дети. Мне уже в мае исполнится девять лет, я почувствую себя старожилом детдома и буду опекать малышей, как Надя опекала меня. 
   Весенние каникулы. Тепло, вода стала уходить, мы чаще выходили на участок и гуляли по двору, разбившись на пары. Надя осталась в детдоме, Ольга Петровна уехала в дом отдыха на 12 дней, поэтому Надя осталась здесь.
  -  Ура! – закричала я, схватила ее за руки и закружила. – Надька, будем вместе играть. Давай я поменяю кровать? Лягу рядом с тобой? Мы вечером будем рассказывать друг другу страшные истории.
  -  А ты знаешь страшные истории? – рассмеялась Надя.
  -  Конечно, знаю, - уверенно ответила я, - в черной, черной комнате жил черный, черный господин…
  -  Знаю, знаю, - перебила меня Надя. – А есть и такая история.
  - Нет, не рассказывай, - остановила я ее, - расскажешь вечером, чтобы поджилки тряслись от страха.
  - Пойдем в музыкальный класс, - предложила мне Надя, - я тебе покажу такое!
  - Тоже страшное? – рассмеялась я.
 -  Может быть, - загадочно сказала Надя и потянула меня за руку к входной двери.
  - Дети, вы куда? – остановила нас воспитательница Елена Вячеславовна.
 - Пописать, - ответила Надя и потянула меня дальше.
 - Потом сразу возвращайтесь, - приказала воспитательница.
  Мы быстро поднялись по лестнице, подошли к музыкальному классу и открыли дверь. Двери никогда не закрывались на ключ. Было запрещено это делать ради безопасности детей. Потому что был случай, когда двери были закрыты на ключ, но одного ребенка забыли в помещении, во время пожара этот ребенок погиб, так как не мог выбраться из класса.  
  В классе было чисто и тихо. Окна выходили на северную сторону, поэтому в полумраке предметы вырисовывались нечетко. Свет мы не стали включать, прокрались к шкафам, осторожно обходя кадки с крупными цветами. В одной кадке цветок поднялся очень высоко, раскинув огромные листья, похожие на  растопыренные  пальцы. Он покачнулся от нашего прикосновения и казалось, что листья схватят нас.
  -  Надя, я его боюсь, - прошептала я. 
  - Трусиха, - улыбнулась Надя, - что нам сделает цветок?
  - Есть такие цветы, мне мама рассказывала, которые нападают на людей.
  - И на животных, - сказала Надя. – Знаю я эти цветы, это тропические цветы. Нам рассказывала учительница. Они питаются животными. Но если и человек попадется, то и ему достанется. Понимаешь? Съедят.
  - Я боюсь, пойдем отсюда, - позвала я ее в коридор.
  - А посмотреть страшное?- остановила меня Надя.
  - Мне уже страшно, - ответила я. – Что может быть страшнее?
  Надя подошла к крайнему шкафу и открыла дверцу.
  -  Мы здесь делали уборку в летние каникулы, и я обнаружила это. Но никому не сказала. Побоялась. И ты никому не говори. Клянешься?
  - Конечно, клянусь.
  -  Смотри!
  Надя отодвинула книги в сторону – у задней стенки стояли большие колбы с жидкостью и какими-то существами.
  -  Что это? – глаза мои округлились от страха, а голос чуть не пропал совсем.
  Надя достала одну колбу и показала мне поближе. Там в жидкости плавал маленький человечек, крошечный сантиметров 20, от животика тянулась пуповина – кишка светлого цвета, ручки были  прижаты к туловищу, а ножки полусогнуты. Можно было рассмотреть закрытые веки и нос и губы. 
  -  Какой он страшненький, - прошептала я.
  - Это эмбрион, - пояснила мне Надя. – Маленькие человечки, из которых потом вырастут люди. Такие как мы с тобой.    
  -  Не может быть! – возразила я. – Я не могла быть такой страшной, иначе бы мама меня не любила.
  -  А теперь она любит тебя, - зло улыбнулась Надя. – Они заспиртованы. В каждой колбе по человечку, и все они находятся в спирте.
  У меня мелькнула удивительная мысль – взять одну колбу, вырастить из человечка большого человека, как я. Он смог бы дружить со мной, любить меня, никогда бы не был злым, а я заботилась бы о нем, защищала бы от противных воспитателей и жестоких детей. Я взглянула на Надю, чтобы она не догадалась о моих мыслях.
  -  Что с тобой? – спросила Надя, убирая колбу и книги на место.
  - Да, ничего, - осторожно ответила я. Я решила скрыть от Нади свой план. – Пойдем во двор, а то нас уже ищут.
  Мы осторожно выглянули из двери, посмотрели направо и налево, было тихо и безлюдно, и припустили во двор.
  Новая мысль овладела мной полностью. Я теперь только и думала о том, как осуществить свой план. Я присматривалась к воспитателям, кухонным работникам, уборщицам, чтобы предусмотреть все и стащить колбу  с человечком. Я выращу из него ребенка, решительно подумала я.
Рассказ шестой
  Примерно, за два дня до окончания каникул в детдом пришла Ирина Кузьминична. Она разыскала меня, я гуляла в дальнем конце участка одна. Надя почему-то не выходила на прогулку. И я не знала, где она. 
  Ирина Кузьминична сияла, она схватила мою руку, сжимала ее и шептала мне:
  - Люба, дорогая моя девочка, я сейчас поговорю с директором. Я хочу изменить твою жизнь к лучшему. Подожди меня здесь.
  Она стремительно помчалась внутрь дома. Я растеряно стояла и не могла понять, что это значит, она что-то задумала, и пошла об этом поговорить с директором детдома. Что же это будет? Хотелось верить, что будет только лучше.
   Она вернулась минут через двадцать. Впрочем, тогда мне было трудно ориентироваться во времени, так как я четко знала: в 8-00 подъем, в 9-00 завтрак и начало уроков, в 14-00 обед, в 19-00 ужин, в 20-00 музыка,  а потом отбой. Но мне казалось, что прошло мало времени, когда она вернулась все так же сияющая. 
   -  Люба, мы уходим. Собери свои вещи, мы пойдем ко мне.
   -  К вам домой? – удивленно спросила я.
   -  Да, моя девочка, пойдем ко мне. Иди же собирайся.
   Я медленно пошла в дом. Что собирать? У меня ничего нет своего и все, что есть, пальто красного цвета и черный берет, одето на мне. Я поискала Надю, чтобы рассказать ей о новых событиях в моей жизни. Ее нигде не было, пока я не догадалась толкнуть дверь в музыкальный класс. Надя сидела в дальнем углу комнаты, перед ней лежала книга, но она не читала ее, а смотрела в сторону окна, хотя окно было завешено темной шторой. 
  -  Надя! – позвала я ее осторожно, а сама скосила глаза на ту полку, где стояли колбы с человечками. – Надя, я ухожу.
  - Куда ты уходишь? – встрепенулась Надя и повернулась ко мне. 
  - За мной пришла Ирина Кузьминична, она хочет взять меня к себе, - объяснила я.
   - Люба! – вскричала Надя. – Как это здорово. Когда ты побываешь в домашней обстановке, ты сразу почувствуешь себя счастливой.  Как и я когда-то.
   Надя погрустнела, на глаза навернулись слезы.
  - Надя, что с тобой? – бросилась я к ней.
  -  Я скучаю по маме и папе. Они погибли, и младший братик вместе с ними.
  - Как это случилось? Надя не плачь, - я обняла ее.
  -  Автомобильная авария. Они возвращались от бабушки, когда на них налетел автомобиль. Они погибли, а водитель был совсем пьян. Рядом с ним погибла пассажирка. Только ему хоть бы что, как будто и не было аварии.
  -  Так у тебя есть бабушка? Кроме Ольги Петровны?
  -  У бабушки случился инфаркт, и она умерла. Так я осталась одна, и меня отправили в детский дом.  Ольга Петровна потом уже нашла меня. Мне так же досталось, как и тебе. Постепенно все нормализовалось. Теперь она защищает меня, берет к себе погостить. Но я так тоскую по своим! Чем они виноваты, что такое произошло с ними. Прошло два года, но я все еще помню их. И братик мой – он был такой славный. Хорошенький мальчик, голубые глаза, светлые кудрявые волосы.  Я очень любила его.
  - Надя, я тоже люблю свою маленькую сестренку, - сказала я, обнимая ее. – Но даже не знаю, где она и в какой детдом поступит через год. Надя! Как мне жалко ее.
   Мы обнялись и заплакали.  Тут и нашла нас Ирина Кузьминична.
  -  Девочки, что с вами? – спросила она и остановилась в нерешительности у двери.
  -  Все нормально, - сказала я совсем по-взрослому и подошла к ней, она даже как-то оторопела  и пристально взглянула  мне в глаза. – Мы поплакали, вспомнив своих родных. Братика и сестренку.
  -  Ну, ладно, - пробормотала Ирина Кузьминична, - успокойтесь, милые мои. Люба, пойдем. 
  -  Надя, до свидания! Я вернусь, обязательно вернусь. Мы по-прежнему будем дружить.
   Уходя, я опять взглянула на полку. Как мне не хватает нежного человека, который любил бы меня. Может быть, и Наде посоветовать взять такого же человечка. Потом, я подумаю об этом.
   Ирина Кузьминична повела меня к себе. По дороге она раскланивалась с разными людьми, и охотно сообщала им, что девочка ее родственница, а зовут ее Люба. Я при этом чуть ли не приседала в поклоне. Так она велела мне делать. В квартире у нее было две комнаты – смежные, в одной стояло пианино. Но кроме нее в квартире жила еще семья, муж с женой – уже не молодые, может быть, даже пенсионеры.  Они выглянули из своей комнаты и поздоровались, я так же ответила им, как и на улице. Ирина Кузьминична зарделась  ярким румянцем, она улыбалась.  Когда мы остались одни, она присела на стул и взяла меня за плечи:
  -  Какая ты умница! Ты такая послушная. Я купила тебе кое-какие подарки.
  Она повесила мое пальто на вешалку, сняла сапоги, подала мне красивые тапочки, но они были не новые. Она, вероятно, купила их на базаре. Но все равно – как хорошо, когда кто-то делает подарки. Потом она показала мне шапочку – очень красивую, вязаную из белого пуха, рукавички, носки и ленточки для косичек – коричневые, синие и белые.
  -  Снимай форму, - сказала она, - я дам тебе красивую пижамку. Будешь носить ее здесь, когда приходишь ко мне. С собой я разрешаю тебе взять только ленточки, но никому не говори, что их подарила тебе я. Пока мы будем держать мои подарки в тайне, поняла?
   Я ничего не поняла, почему нам надо держать в тайне ее подарки, но, конечно, кивнула. Я была на все согласна, чтобы хотя бы  на несколько часов  избавиться от детского дома. 
   Мы провели с ней очень хорошо время. Ирина Кузьминична наготовила много вкусного: борщ, пельмени, пирожки и компот из сухофруктов. После обеда она уложила меня на диване на тихий час, я ей полностью доверилась и уснула спокойным сном. Она тоже прилегла в своей комнате  на большом диване. Я узнала об этом, когда проснулась. Я встала и пошла по комнатам, и тогда увидела ее на огромном диване под красивым покрывалом. Слабо играл приемник. Я постояла и вышла в коридор. На кухне были муж с женой, они выглянули на мои шаги.
   -  Детка,  что ты хочешь? – спросила женщина.
   -  Я хочу в туалет, - ответила я.
   Женщина вышла в коридор и включила свет в туалете.
   -  Иди, милая крошка. Как тебя зовут?
   -  Люба.
   -  А где твои мама с папой?
   -  Я не знаю.
   -  Так они живы?
   Я пожала плечами и проскользнула в туалет. Меня никто не спрашивал о маме с папой. Может быть, они и живы. Папу я совсем не помню, а мама (как я говорила раньше) уехала на заработки со своим новым мужем и больше не писала нам и не приезжала. Живы ли они? Все может быть.  Тогда я не сирота, у меня есть родители. И этот факт очень испортил мне жизнь. Как выяснилось в дальнейшем, меня никто не мог усыновить, так как судьба моих родителей была неизвестна. А желающие были! И в этом случае я воспитывалась бы в нормальной семье, в домашней обстановке, носила бы хорошую одежду, имела бы игрушки и книжки. У меня не было в детдоме игрушек, книжек, даже запасных штанишек не было.  В банный день нам выдавали чистые штанишки и тренировочные костюмы, а форму надо было выстирать, а потом и выгладить. Обычно, этим занимались старшие дети, но все чаще они командовали нами, чтобы мы сами стирали и гладили. А они в это время болтали и занимались или макияжем, или ногтями. 
  В коридоре раздался голос Ирины Кузьминичны, соседка объяснила ей, что я в туалете.
  Вечером мы пошли гулять. Ирина Кузьминична перешила пуговицы на моем пальто, оно стало свободнее застегиваться. На голове у меня была шапочка, ее подарок, я так же одела рукавички.  Мы дошли до Дома культуры. На первом этаже было кафе, я увидела через стекло витрин мужчин, женщин и детей. Еще не кончились каникулы и семьи проводили время вместе со своими чадами. Я позавидовала им. Ирина Кузьминична наклонилась ко мне:
  - Люба, хочешь в кафе? Мы возьмем мороженое, вкусные пломбиры с сиропом. 
  О! У меня в голове помутилось от желания угоститься мороженым. 
  -  Да! Хочу. Ирина Кузьминична, спасибо вам!
   -  Ладно, ладно, детка, - заулыбалась Ирина Кузьминична, - потом будешь благодарить. Пойдем.
   Два дня пролетели, как один миг. Я была по-настоящему счастлива. Мне хотелось, чтобы время остановилось, чтобы я все время была у Ирины Кузьминичны. И она, и ее соседи были ко мне очень внимательны. Соседи совсем неожиданно подарили мне плюшевого мишку:  небольшой, голубой, с доброй улыбкой на хорошей медвежьей мордочке.  Я прижала его к себе и сказала:
  -  Ирина Кузьминична,  можно я буду спать с ним?
  -  Конечно, моя крошка.  А я тебе на день рождения подарю куклу. Настоящую великолепную немецкую куклу. 
  Я обняла Ирину Кузьминичну:
  -  Ирина Кузьминична, не отдавайте меня обратно в детдом. Я там умру. 
  -  Люба, - нежно сказала она, - я тебя понимаю. В этом детдоме…В общем надо потерпеть немного. А пока будешь приходить ко мне иногда в гости.
   В день начала занятий она подняла меня пораньше, чтобы подготовить к  урокам. Причесала меня, заплела косички с коричневыми лентами, одела форму чистую и хорошо отутюженную (форма даже стала краше), потом пришлось одеть все те же пальто и берет.
  -  Можно я возьму медвежонка?
  -  Ладно, бери, - разрешила она. Но завернула медвежонка в газету. – Прячь его. На ночь доставай из пакета, а утром заворачивай и убирай под одеяло. Хорошо? Чтобы дети не завидовали и не украли его. 
  -  Да, да! – обрадовалась я. Но я тоже беспокоилась, как бы моего мишку не украли. 
   В детдоме я понеслась в спальню и спрятала медвежонка под одеяло и подушку. Меня никто не видел. Потом пошла в столовую. Нина и Тамара сидели за нашим столом, я села на свой стул. Но была такая радостная, что не обратила внимания на их неприятные физиономии. Все будет хорошо, шептала я себе. И пусть кто-то строит пакости другому, меня это не касается. 
   Я даже забыла про Надю, хотя она усилено делала мне знаки за своим столом, но я не реагировала на них. 
    Мы встретились только перед уроками на несколько минут.
  Рассказ седьмой
Как я уже говорила, после каникул в детдом я пришла вместе с Ириной  Кузьминичной. Я успела спрятать свою новую игрушку голубого медведя по одеяло и подушку, и пошла в столовую. В столовой по-прежнему Нина и Тамара сидели вдвоем за столом, лица у обеих были очень неприятные: одна была настроена агрессивно, а на лице второй был страх. Нет, решила я, их жизнь меня больше не волнует, пусть сыпят соль в тарелки, пусть мажут лицо зубной пастой, меня все это не касается. Ирина Кузьминична сказала, что надо потерпеть. Что это значит? Только одно: она заберет меня отсюда. И я попрошу ее никогда не возвращать меня в детдом (в интернат). Я хочу ходить в школу, и готова пообещать, что буду учиться хорошо, никогда не буду лениться, буду выполнять все домашние задания.
    После завтрака я зашла в спальню за портфелем, следом за мной вошла в спальню Надя. 
   -  Люба,  я думала, что ты останешься с ней. А она привела тебя обратно. Что случилось?
   -  Ничего. Надя, все было так хорошо! Она накупила мне подарков, даже соседи сделали мне подарок. Но она попросила потерпеть. Как ты думаешь? Это связано с оформлением документов?
   -  Конечно! – Надя совсем по-взрослому всплеснула руками. – Мне Ольга Петровна говорила, что попасть в детдом легко, а чтобы выбраться, усыновителям надо доказать, что они смогут заменить ребенку родителей и детский дом. Как будто детский дом нам заменил родителей. 
  - Ооо! – протянула я. – Значит, это надолго.
  Я погрустнела. Терпеть все эти неудобства, окрики воспитателей, грубость детей постарше, воровство малышей –  это было ужасно. Но придется. И, как оказалось,  пришлось терпеть долго.
   На переменке ко мне бросился Кирилл. Он учился в другом классе (но  тоже во втором).
   -  Где ты пропадала? – нахмурившись, спросил он. – Я тебя два дня искал. Никто не знал, куда ты делась.
   -  Директор знала. Она отпустила меня с Ириной Кузьминичной. Я была у нее дома.
  -  А я? Она не могла и меня взять? Я твой брат, имею право жить там же, где и ты.
  Об этом я не думала. Да, я повела себя эгоистично, я хотела улучшить жизнь только себе. Ни о брате и, тем более, сестре я не думала. Да и кто согласиться взять меня, и еще моих брата и сестру в придачу. Несмотря на маленький мой возраст, я хорошо понимала, что должна бороться за счастливую жизнь для себя. Только для себя. 
  Я кивнула ему и убежала в класс, хорошо, что прозвенел звонок, он меня выручил от неприятного разговора с братом. 
  Ирина Александровна  вновь обращалась ко мне с холодком. Она вызывала меня петь, давала все новые тексты песен. Я упорно их разучивала, уже смогла бы спеть десять песен. Дети все равно поняли мое привилегированное положение в детском доме, стали меня сторониться. Итак-то у меня не было друзей, кроме Нади. С Ниной у нас дружбы не было, я издали боготворила ее, но не навязывала ей себя. Но не особенно грустила об этом. Грустить было некогда. Когда мы дежурили по спальне, то надо было вымыть полы, протереть подоконники и  кровати тряпкой с мылом, и убрать в комнатке, где хранились наши личные вещи. Дежурство проходило вдвоем по очереди. Было нас двадцать человек, итак через каждые десять дней очередь возвращалась. Кроме этого, убирали общие комнаты – музыкальный класс, столовую. В этой работе участвовали и старшеклассники. Но как же они любили возложить всю работу на нас, малышей. Подзатыльниками сгоняли в комнату и ставили перед носом ведра с водой, а ногой подталкивали нам тряпки. Взрослые  делали  вид, что ничего не видят. А жаловаться было еще хуже – могли сделать «темную». Для этого накрывали одеялом, и били коленками куда попало, пока не свалишься на пол. Тогда они разбегались, чтобы их никто не запомнил.
    Поэтому я всей душой стремилась уйти отсюда. Иногда даже обдумывала побег. Но куда можно убежать? Без продуктов и одежды, да и страшно было попасть в руки какого-нибудь маньяка или бандита. Да еще пугали цыганами, говорили, если ребенок к ним попадет, то его уже никто не найдет. Увезут куда-нибудь и заставят просить милостыню. В общем, оставалось меньшее зло – жить в детском доме и мечтать или о жизни в семье, или о человечке, который будет любить меня. Я по-прежнему поглядывала на полку с таинственными колбами.
   Наконец, пришел мой день рождения. Пришла заместитель директора и поздравила меня при всем классе (всех так поздравляли), вручила новый портфель с пеналом и набором тетрадей. 
  -  Детка, - сказала она, - после уроков пригласи всех своих одноклассников в столовую на чай с пирогом. 
  -  Спасибо, - пролепетала я. Ирина Александровна поработала со мной, научила, как держаться мне во время поздравления. – Спасибо родному детскому дому. 
   Оказалось, был приглашен журналист из местной газеты, он все сфотографировал и записал. О моем дне рождении появилась в газете небольшая заметка и фото фасада детдома, участка, покрытого красивой зеленью и цветущими кустарниками, и мое фото вместе с заместителем директора. 
   Вечером в спальню заглянула Ирина Кузьминична и сообщила, что завтра я пойду к ней, меня отпустили в гости на два дня. 
   -  Как здорово! – воскликнула я и хотела обнять ее, но что-то меня удержало: то ли какая-то холодность на ее лице, то ли общая отстраненность от меня и детского дома. 
   На следующий день Ирина Кузьминична утром зашла за мной, я уже причесывалась сама. И расческа у меня была, но она критически посмотрела на меня, расплела косички и заплела снова с голубыми лентами. Они очень подходили к моим серовато-голубым глазам. Я покрутилась перед зеркалом, и понравилась сама себе. Рост у меня не очень вышел, но, в общем, я выглядела очень хорошенькой – крупные глаза, пшеничного цвета волосы и губы бантиком естественного алого цвета  выглядели даже красиво. Щеки были полные и с ямочками. Я уже поняла, что благодаря своей милой внешности могу рассчитывать, что меня усыновят. Так обычно и бывает с детдомовскими детьми.  Уродов никто не берет. Но со мной, братом и сестренкой было не все просто. На следующий год, в мой день рождения в детдом пришла моя мать. И ее приход все испортил! 
   Ирина Кузьминична привела меня к себе. Она показала мне новое пальто на весну (осень), очень хорошее, в клеточку и легкое. Оно было немного длинное, рукава она подвернула.
  -  Как тебе идет оно! – сказала она с большим восхищением, чем я. – Я отдам пальто тебе в детдом. Все равно скоро ты не будешь туда ходить. 
Любушка моя, - она обняла меня, - какая ты лапочка. Я буду любить тебя. А сегодня у нас праздник.
  Я ждала куклу, которую она обещала, поэтому даже разочаровалась, что подарила она пальто. Но дальше меня ждал сюрприз – стол в комнате был накрыт, стояла салатница с каким-то салатом, колбаска, сыр, а посередине стола стоял торт. За столом сидела на стуле кукла, какая же она была нарядная, с живыми волосами, с блестящими глазами, которые закрывались, когда ее укладываешь спать и еще она говорила «Мама». У меня голова закружилась от счастья.
   -  Ирина Кузьминична! Спасибо! Я так счастлива! – я восклицала и сама смотрела на нее, думая, обнять ее или нет.
   -  Детка моя, - Ирина Кузьминична сама обняла меня. – Пойдем в ванную помоем руки и вперед – за стол!
   В коридоре нас опять встретили мужчина и женщина. Они схватили меня за руку, рассматривали ее, а женщина поцеловала ее.
   -  А ручки-то, ручки, - сказала женщина, - какие хорошенькие, пухленькие.
   Ирина Кузьминична с гордым видом, как будто я была ее произведением искусства, потянула меня в ванную.
   -  Девочка, - сказал мужчина, - мы поздравляем тебя с днем рождения.
   Он вручил мне книжку и маленькую шоколадку «Сказки Пушкина».
   -  Спасибо, - сказала я и приняла подарки.
   Ирина забрала мои подарки, сказала, что отдаст потом.  Помыв руки, мы вернулись в комнату. 
   Уже за чаем она сообщила мне, что собирает документы на усыновление.
   - Столько справок надо, - всплеснула она руками. – Но ничего, не переживай. Еще немного потерпим,  и я заберу тебя к себе.   
  Я сидела за столом и поглядывала на куклу. Мне хотелось схватить ее, рассмотреть ее волосы, одежду, наклонить, чтобы послушать ее «мама», и просто прижать к себе. Она была воплощением того, о чем я мечтала, воплощением маленького человечка.
   Наконец, мы сидели на диване и смотрели телевизор. Ирина обнимала меня, а я обнимала куклу. Голову я склонила Ирине на грудь. 
   -  Спасибо, Ирина Кузьминична, - сказала я. – Как я рада подаркам. И кукла такая красивая. Даже говорящая. Как ребенок. Как ребенок, которого я хотела сделать.
  Ирина даже подскочила на месте, она схватила меня за плечи и больно их сжала.
  -  Какой ребенок? Детка, что ты говоришь? Кто с тобой это сделал?
  Она прикрыла глаза, и я подумала, что она сейчас потеряет сознание.
  -  Ирина Кузьминична! Что вы подумали?
  -  Я подумала то, что происходит с девочками, когда они хотят ребенка.
  -  Нет! Я хочу не совсем ребенка. Я хотела маленького человечка, который заменил бы мне всех! Который любил бы меня.
  - Люба, завтра мы пойдем к врачу. И тебе придется признаться, кто внушил тебе это! Если это старшеклассник, то пусть он пожалеет, что родился на свет. Я этого так не оставлю.
   - Ирина Кузьминична, я не знаю никакого старшеклассника, - я так растерялась, что едва произносила слова. Вид ее напугал меня – вытаращенные глаза и дрожащие губы.
   - Нет, ты должна признаться. Ничего не скрывай. 
   Она посмотрела на меня не то с жалостью, не то с отвращением. Я не могла понять, о чем она говорит. Моих познаний в моем возрасте о сексе и об отношениях женщины с мужчиной не было вовсе. Я даже представить не могла, что она подумает о том, что меня кто-то совратил. Сначала она думала на старшеклассников, потом переключилась на мужчин, которых в детдоме было мало, но они все-таки были и обслуживали наш детдом, как разнорабочие. 
   -  Люба, ляжем спать. Завтра рано утром встанем и пойдем к директору.
   Кто бы мог подумать, что из-за моих слов о ребенке так все изменится! Утром мы пошли в детдом, она одела меня в старое пальто и спрятала куклу обратно в коробку.  Слезы наворачивались на мои глаза так, что я почти ничего не видела.  
Рассказ восьмой
  Мы пришли в детдом, когда еще не началась пятиминутка у директора. Но звонок на урок уже прозвенел, и дети разошлись по классам. В коридорах никого не было.
  -  Вот и хорошо, - пробормотала Ирина Кузьминична. Она уже успокоилась, пока шла. Лицо даже раскраснелось от ходьбы. Я смотрела на нее и думала: «Неужели это все? Крах моих мечтаний? Зачем я только сказала о человечках». Я понимала, что сказала что-то не то, что возмутило Ирину настолько, что она решила прервать наш отдых дома вдвоем, и помчалась в детский дом, чтобы поговорить с директором.
  Но о чем она будет говорить? Я не чувствовала себя в чем-то виноватой. Я ничего не сделала плохого, я мечтала о маленьком друге, как моя сестра, чтобы заботиться о нем, а он любил бы меня уже за то, что я есть. Но теперь придется рассказать о полке и колбах на ней. Чтобы они не думали обо мне, как о тех девочках, которые играют с мальчишками в глупости: рассматривают их тело в ширинку и показывают свое.
   Ирина Кузьминична выглянула из кабинета директора и поманила меня пальцем. Учителя уже выходили по очереди из кабинета, и кто-то с любопытством смотрел на меня, а кто-то проходил мимо, делая вид, что не замечает меня.
  Я вошла и остановилась у двери, не зная, куда деть свой взгляд и руки. Я смотрела то на лицо директор, то на лицо Ирины, то на окно с красивой зеленой занавеской. Руки то засуну в карманы пальто, то тереблю пуговицы на пальто. А еще недавно Ирина с такой заботой одевала меня, перешила пуговицы, дарила подарки, мне хотелось поплакать, как в первый день прихода в детский дом. Но я сдержалась.
  -  Подойди ко мне, девочка, - сказала директриса, женщина пожилая, с темными волосами с седыми прядками, в черном костюме и салатного  цвета блузке.
  -  Люба Филонова, - поправила ее Ирина Кузьминична.
  -  Люба, не бойся, иди ко мне, - снова позвала директриса. Я сделала несколько маленьких шагов и остановилась между нею, Ириной и письменным столом.  – Расскажи, что случилось с тобой? Откуда у тебя ребенок?
   Мои глаза округлились от удивления. Опять они о том же. Какой ребенок?
Это же человечек заспиртованный. Которого я хотела приручить и вырастить.
  -  Говори, - елейным голосом попросила она и изобразила на лице сочувствие, Ирина стояла и молчала, выжидая, что будет дальше. Она не помогала ни мне, ни директрисе, ни словом, ни жестом.
  -  Я не знаю, что сказать, - пожала я плечами, внезапно успокаиваясь. – У меня нет ни куклы, ни ребенка. Только мишка плюшевый.
  -  Но ты же дружишь с каким-то мальчиком, он старше тебя. Да? – продолжала она тем же тоном.
  -  Нет, я не знаю мальчика старше меня. У меня есть только брат Кирилл.
  -  Ах, брат Кирилл! – воскликнула она и посмотрела на Ирину, как бы доказывая, что вся история в брате.
  -  Да он ничего не знает о человечке, - пояснила я. – О человечке знаю только я.
  Я решила не выдавать Надю. Кто знает, что они придумают о ней, об этих колбах, разве поймешь этих взрослых.
  Директриса нагло уставилась на мой живот, я помню, что когда мама собиралась родить сестренку Машу, у нее был большой живот. Так вот в чем дело, они думают, что человечек у меня в животе. Придется рассказать дальше.
  -  Человечек заспиртован, находится в стеклянной колбе. Это здесь в детдоме, я могу показать.
  -  Показать? – в один голос воскликнули директриса и Ирина Кузьминична.
  -  Да.
  -  Где же он? – спросила директриса и снова посмотрела на Ирину. Та смутилась и пробормотала:
  -  Ну, кто же знал! Она не рассказала мне всего.
 Директриса встала со стула и вышла из-за стола. Она взяла меня за руку и повела из кабинета, Ирина пошла следом за нами.
   -  Пойдем. Ты покажешь, где эта колба.
   Я повела их в музыкальный класс, он был пустой. Кто-то из них щелкнул выключателем и под потолком загорелся  свет в огромной люстре. Они замолчали, только тяжелое дыхание директрисы раздавалось в тишине класса. Я подошла к шкафу, подвинула стул и еле дотянулась до высокой полки, вынула книги, ко мне кинулась Ирина и приняла их, уложила рядом на стол. Я достала первую колбу и показала им.
  -  Что это? – воскликнула директриса.
  -  Эмбрион, - брезгливо сказала Ирина Кузьминична и зажала рот, как будто ее тошнит.
  Я передала первую колбу и достала следующую.
  -  Какой ужас, - продолжала восклицать директриса.  – Я не знала об этих колбах. Наверное, они остались от кабинета биологии, который закрыли еще до моего прихода в детдом. Здесь был, - поясняла она Ирине Кузьминичне, - очень хороший кабинет биологии с разными экспонатами. Что-то выбросили, что-то передали в медицинское училище. Оказывается, эти экспонаты остались. Любочка, понимаешь, - наклонилась она ко мне, - это биологические экспонаты. Никакие не человечки. Их нельзя оживить и вырастить. Глупышка, - она погладила меня по голове.
  -  А вы, Ирина Кузьминична, подняли переполох, - заявила она Ирине. – Не разобрались, девочку оклеветали. 
  -  Люба, - продолжала она опять мне, - иди в спальню переоденься и пойдешь на второй урок. 
  Я вышла из класса, остановилась в коридоре и стала расстёгивать пальто, из класса донесся голос директрисы:
  -  Ирина, видите, как  сложно с детьми, которых не знаешь. А вы решили ее усыновить. Что вы знаете о ней? О ее родителях? Какая у нее наследственность? Семья неблагополучная – отец исчез, может быть и жив, в любой момент он может вернуться и заявить на нее права. А мать! Бросила троих детей и уехала в неизвестном направлении. 
  -  Троих детей, - я услышала растерянный голос Ирины.
  -  Да, - продолжала директриса, - вы же не будете усыновлять всех троих? По правилам, нельзя детей разлучать. Но всех нам точно не пристроить. Да и мать их может нагрянуть и забрать их. Это ее право. Мы можем лишить ее родительских прав, но какая же будет волокита, доказательств может и не хватить. Вы все еще думаете, что стоит побороться за девочку?
  -  Не знаю, - услышала я ответ Ирины. – А какой еще может быть вариант? Мне она очень нравится.
  -  Нравится, - передразнила ее директриса. – Ребенка необходимо любить, чтобы посвятить ему всю свою жизнь. Думаете, мне не хотелось взять какого-нибудь ребенка. У меня свои дети выросли, внуков нет, и дома очень одиноко. Я хотел оформить опекунство. В этом случае государство помогает, даже назначает какое-то пособие. 
  -  Опекунство! – сказала громко Ирина. – Я оформлю опекунство. Люба уже привязалась ко мне, а я к ней. И всем знакомым я сообщила, что у меня будет жить детдомовская девочка. 
  Я услышала шаги возле двери и бросилась на третий этаж в спальню. Успела. Кажется, они меня не заметили. Я подошла к своей кровати, достала из-под подушки медвежонка, поцеловала его и прижала к груди.
  -  Хороший мой, я тебя никому не отдам. 
  Прозвенел звонок с урока. Я быстро спрятала медвежонка, бросила пальто в нашу кладовку, взяла портфель и заспешила на второй этаж.
  Меня первой увидела Надя. Она подошла ко мне, взяла за руку.
  -  Что случилось, Люба?  Ты же ушла на два дня. Почему ты вернулась так рано?
  -  Надя, ты не волнуйся.
  -  Люба, что случилось? Я боюсь.
  -  Надя, я выдала твою тайну с колбами и человечками. Только не ругай меня.
  Я говорила почти шепотом, чтобы нас не услышали другие дети, отвела ее при этом к лестнице. Надя в лице изменилась! Она чуть не заплакала.
  -  Люба, как ты могла? Меня теперь накажут.
  -  Надя, я сказала, что сама их нашла.  Все будет нормально, Надя.
  Она до боли сжала мою руку, но я терпела и не вырывала ее. Мы увидели, как  в музыкальный класс вошла завхоз с большим ведром. Через несколько минут она вышла с выражением брезгливости на лице, поправила тряпку на ведре  и заспешила вниз на первый этаж.
  - Она унесла их, - растеряно сказала Надя.
  - Вот и хорошо, - успокоилась я. – Пусть их больше не будет. Ни мне, то и ни кому. 
  - А что ты хотела с ними сделать? – подозрительно спросила Надя. 
  -  Я хотела играть с ними, рассказала о них Ирине Кузьминичне. 
  Надя покачала головой и прошептала:
  - Какая ты глупая. Они же мертвые.
  - Мертвые? – переспросила я и покраснела. Я строила такие планы, но с мертвыми человечками. – Я не знала. Они выглядели, как живые.
  - Потому что заспиртованы. На уроках биологии нам все расскажут. Откуда взялись эмбрионы, как изготавливают экспонаты. Потерпи.
  Надя рассмеялась. Но мне было не до смеха, я чуть не украла мертвого человечка. Какая гадость, теперь я поняла, почему Ирину Кузьминичну чуть было не вырвало. Меня тоже затошнило. Мама рассказывала, когда умерла бабушка, что она будет лежать в земле, что ее будут жрать черви. Я представила, что этих человечков тоже едят черви, стало противно до ужаса! Эти черви могли расползтись по мне и съесть меня. Прозвенел звонок, Надя чмокнула меня в щеку и побежала в свой класс. Я медленно пошла на урок в свой класс. Как хорошо, что все закончилось. 
   Но напрасно я надеялась на то, что все закончилось. Каким-то образом по интернату распространился слух, что у меня будет ребенок. Никто не говорил про человечков в колбах, а говорил обо мне и моем будто бы будущем ребенке. Мальчишки останавливались на переменках рядом со мной и просили показать животик. Меня дрожь пробирала от  страха и обиды. Старшеклассники пошли еще дальше, они хватали меня за руку и прижимали к двери туалета.
   -  Пойдем с нами, крошка. Мы сделаем тебе ребенка.
   И хохотали, загораживая меня от всех, кто находился в коридоре. Недалеко стоял Кирилл и сжимал кулаки от ярости, но он не смог бы справиться с двумя оболтусами. Я вырывалась, обзывала их дураками. Но на них мои слова не действовали. Правда, силой они меня не удерживали. Отпускали до следующей встречи. Когда они сдали экзамены в июне, то ушли из детдома, я больше никогда их не встречала. Но на всю жизнь возненавидела мальчишек. Мне всегда казалось, что они заинтересованы в моем теле, что до моей души им и дела нет.
  Рассказ девятый
   Тучи  вокруг детского дома сгущались. Поползли по нашему городку слухи, что за детьми у нас не следят, что дети интересуются половой жизнью (так в то время это называли), что царит в детдоме разврат. И чем дальше, тем фантастичнее были слухи – будто девочки беременеют, воспитатели устраивают им выкидыши, которые потом заспиртовывают. И, что ужасно, в рождении таких слухов были виноваты мы, моя Ирина Кузьминична и я. Но я тогда не придавала всему этому значения. Я даже не догадывалась, какие страсти закипели в детдоме. К нам поползли всякие проверки, инспекторы ходили по детскому дому, смотрели спальни, присутствовали во время обеда в столовой, и на уроках. С детьми демонстративно не разговаривали, хотя некоторые дети (я сама наблюдала такие сценки) пытались что-то сообщить им, на кого-то пожаловаться. Правильно, не все учителя и воспитатели были справедливы, иногда обозлившись на непослушного ребенка, могли накричать или даже дать подзатыльник, девочек иногда за косы отводили в угол, мальчишек в изолятор (так называли карцер). Бывали и еще наказания: могли пригрозить мальчикам, что заставят стоять в углу в спальне девочек, и то же самое, в отношении девочек. Но в связи со слухами, эти наказания отменили. Чтобы не допустить и подозрений, что мальчики вели себя недостойно среди девочек. Но вели или нет, всякое бывало. Мальчишка мог спустить штаны и показать голую попу из дерзости или хулиганства. Девчонки смеялись и я вместе с ними. 
   Ирина Кузьминична очень переживала, что в детдоме начались такие неприятности. Она часто вздыхала, когда брала меня к себе. Задумывалась, тупо уставившись на экран телевизора, ничего не говорила и не следила за действием фильма или концерта. Я молчала, чтобы не тревожить ее и, конечно, себя. Моя симпатия к ней закончилась в тот момент, когда она убрала куклу в коробку и потащила меня в детдом. Но желание уйти из детского дома все перевешивало. Я согласна была терпеть ее, даже ухаживать за ней, только чтобы жить с ней. Я подавала ей тапочки, когда мы приходили, грела воду в чайнике, подавала ей чай, массировала ей ступни ног, так как она часто жаловалась на боли в ногах. Но когда я смотрела на ее недовольную гримасу, мне вспоминалось то выражение лица, в тот злосчастный день. Меня передергивало. Все закончилось через год, снова в день моего рождения. Порвалась та тонкая нить, которая соединяла нас.
   Меня вызвали в учительскую сразу с утра. В этот раз меня не поздравляли так торжественно, как год назад, не вручали подарки, и я подумала, что вот она беда – закончилось мое привилегированное положение. Что будут какие-то изменения в моей жизни, причем не самые лучшие. Я постучала в дверь, дверь открылась с той стороны – передо мной стояла Ольга Петровна.
  -  Проходи, Люба. Тебя ждет сюрприз.
  -  Мама! – я вскрикнула, увидев за ее спиной маму. Она мало изменилась, только прическу изменила на короткую стрижку.
  - Доченька моя, - ответила она, распахнув руки. Я бросилась ей в объятья. От нее пахло так приятно, по-домашнему. Мне хотелось уткнуться в ее грудь и остаться в таком положении навсегда. 
  Ольга Петровна просияла, если бы она знала, что произойдет  дальше, то улыбки не было бы. 
  -  Мамочка, забери меня отсюда, - бормотала я со слезами в голосе. 
  -  Доченька, погоди.
  Мама отстранила меня и встала, чтобы я больше не вешалась на нее. Ольга Петровна вопросительно посмотрела на нее. Но она, не смущаясь ни капли, продолжала, поглядывая то на нее, то на меня:
  - У меня сейчас сложные обстоятельства. Я увидела в прошлом году заметку в газете о моей дочке, и решила вернуться сюда. С мужем дела у нас не сложились. Мы не поехали на БАМ, а устроились на ферму в совхозе недалеко отсюда, в Титовке.
  У Ольги Петровне брови поползли вверх, потому что село Титовка в самом деле недалеко находится от нашего города, а мама за три года ни разу не проведала нас. 
  -  Я не могла, - пояснила мама. – Я родила сначала одного ребенка, а пол года назад еще одного. Сейчас у меня на руках двое маленьких детей. Муж работал механиком на ферме, я телятницей. Крутились, как могли, но кроме долгов совхозу ничего не заработали. Нам предоставили квартиру в доме со всеми удобствами, соседи поделились мебелью. Но и это уже нас не привлекало. Вернулись сюда, муж снова стал работать на заводе  слесарем, а я сижу с детьми. Мы сняли комнатку, тот барак снесли, своих вещей я не нашла. Я даже не знала, что сестра умерла. А когда увидела заметку о дочке, так и ахнула, не ожидала, что они попадут в детский дом.
  -  А что вы думали, когда троих детей оставили на свою сестру? – жестко сказала Ольга Петровна. – Что она их вырастит на свою зарплату подсобницы? А она не выдержала ни бескомфортной жизни в бараке и тяжелого труда. Ее не стало. Маша сейчас в каком-то детском доме, где есть дошкольные группы, а Люба и Кирилл  здесь в детдоме – интернате. У нас учатся домашние дети. Теперь и ваши дети приобретают статус домашних, за их пребывание в интернате надо платить по 75 рублей за каждого. Мы одеваем детей по сезону в новую одежду, обеспечиваем учебным материалом, они питаются у нас и учатся. 
  -  75 рублей! – удивилась мама. – У меня таких денег нет. За двоих 150 рублей!  А мы комнату снимаем, нам обещали комнату в новом общежитие. Двое маленьких детей на руках, я не работаю.
  - А о чем вы раньше думали? – еще жестче сказала Ольга Петровна. Лицо у мамы сморщилось,  и слезы рекой потекли из глаз. Мне стало  очень  жаль ее, я снова бросилась к ней:
  - Мамочка, не плачь. Мы с Кириллом еще потерпим немного. Пусть маленький подрастет, но потом ты нас заберешь?
  Я с возмущением посмотрела на Ольгу Петровну – довела маму до слез. Ей и так тяжело. Мама отстранила меня. 
  -  Потом, потом, - пробормотала она. – Я должна подумать.
  -  Мы можем сделать вам скидку, как многодетной матери. Тогда вам надо платить по тридцать рублей за ребенка. Но дети все равно будут обеспечены всем необходимым.
  -  Шестьдесят рублей! – снова ахнула мама. – Мой-то зарабатывает всего 120 – 150 рублей. 
  -  Как только вы заберете детей, вам будут выплачивать пособие на детей. По 24 рубля на четвертого и пятого ребенка.
  -  48 рублей, - вздохнула мама, - нет, очень мало. Еще надо и за Машеньку платить. Так? Но в другой детский дом. Значит, посчитаем, это девяносто рублей. Что же останется на моих маленьких?
  - На ваших маленьких? – иронично спросила Ольга Петровна. – А эти трое детей не ваши?
  -  Мои, - пожала плечами мама, глаза у нее внезапно враз высохли, она встала и заявила: - Я должна подумать.
  Она отодвинула меня от двери, и вышла. 
  -  Мама! – закричала я ей вслед. – Мамочка, забери меня отсюда. Я обещаю тебе, что буду слушаться тебя, буду дома помогать!  Я все буду делать, что ты скажешь. Я буду нянчиться с маленькими. Только забери меня!
  Я снова просила только о себе, я забыла про Кирилла, про Машу. Они же тоже мамины дети и захотят, чтобы она их забрала.
  Ольга Петровна закрыла за мамой дверь и погладила меня по голове.
  -  Не плачь, Люба. Все будет хорошо. Не рассказывай Кириллу. Он и так неуправляем, а если узнает о маме, то с катушек слетит. 
  Я кивнула, соглашаясь, и вышла в коридор. Я столкнулась с Ириной Кузьминичной, она взяла меня за руку.
  -  Люба, я сейчас договорюсь с директором, и заберу тебя на два дня.
  -  Нет, Ирина Кузьминична, не надо. Я не пойду к вам больше.
  -  Что такое? – у Ирины округлились глаза от удивления. Я никогда не противоречила ей, всегда смиренно все делала, что она говорила и с удовольствием покидала  детдом, уходя к ней в гости. – Почему? Люба, что случилось?
  -  Приходила моя мама. Она заберет нас.
  -  Мама! – ахнула разочарованно Ирина. – Боже мой, я останусь без тебя, Люба! 
  Я кивнула головой и припустила по коридору на третий этаж. Мне хотелось обнять моего мишку, прижать его и пообещать, что я никогда не оставлю его здесь в детдоме.
  Ольга Петровна подтвердила Ирине, что приходила моя мама. Но она пока не может взять нас, так как нет условий.  Ирина очень расстроилась, заплакала, пошла к директору и написала заявление об уходе. Она покинула город примерно через месяц, так как не могла смириться с потерей девочки, которую хотела взять к себе. Все это мне рассказала моя верная подруга Надя.  Ирину Кузьминичну я больше не видела никогда. А как же я хотела научиться играть на пианино! Ирина заставляла меня петь, потому что не хотела учить меня музыке. Ее время было очень загружено, она давала платные уроки музыки, поэтому на меня уже времени не было.
  Прошел месяц, меня снова вызвала Ольга Петровна. 
  -  Любочка, дорогая наша девочка, - сказала она, погладив меня по голове. – Приходила твоя мама и написала отказ от вас, от тебя с Кириллом. Она сказала, что Машу постарается забрать. Маша очень маленькая, поэтому она решилась забрать ее.
  -  А как же мы? – спросила я, а слезы скапливались в глазах и медленно стекали по щекам.
  -  Терпите, - сказала Ольга Петровна. – Жаль, что Ирина не узнала об этом, она могла бы взять тебя. Теперь ничего не мешает этому.
  -  Не хочу! – закричала я. – Не хочу к Ирине Кузьминичне! Она плохая. Она пальто купила мне, а потом спрятала его. И куклу спрятала. Я не пойду к ней. И вообще, никого не хочу. Если я маме не нужна, то пусть так и будет. Я буду жить одна.
   Я заколотилась в истерике. Ольга Петровна разволновалась, нашла в столе валерьянку, накапала несколько капель в стакан, разбавила водой и дала мне выпить. Потом усадила на диван и накрыла пледом. 
  -  Посиди здесь, успокойся. Подумай сама, если Кирилл увидит тебя в таком состоянии, он может черти что натворить.
  -  Да, он может, - пробормотала я, стуча зубами от озноба, который охватил меня. Я закрыла глаза, потом медленно вытянулась на диванчике, он был маленький, как раз под мой рост, и задремала.
  Проснулась я от того, что рядом кто-то сидел и держал меня за руку.
  -  Мама, - прошептала я, не раскрывая глаз.
  -  Нет, Люба. Это я Надя, - услышала я. – Не расстраивайся так, радуйся, что у тебя есть мама. Пусть она не с тобой, значит так нужно. Но она есть, твоя мама – живая и здоровая. А у меня никогда не будет мамы. Ее нет. Я даже не знаю, где ее могила. Ее, папы и братика. Иначе бы я сходила на их могилку и поговорила с ними, поплакала. У меня никого нет, кроме Ольги Петровны. А у тебя еще и братья и сестры. Когда ты вырастешь, они вырастут, вы сможете дружить, встречаться и вместе встречать праздники и дни рождения!
     Рассказ десятый
     Брату моему было тяжелее, чем мне. Он узнал о приходе мамы почти перед самым расформированием детского дома. Каникулы близились к концу. Все лето мы проводили на нашем участке возле детдома, копались в земле, выравнивали бордюры и клумбы, подстригали кустарники, высаживали цветы и потом поливали их. Чтобы не расходовать воду из водопровода (так как это было дорого), по периметру дома стояли ведра и бочки для сбора дождевой воды. Дожди были не часто – раза два за лето, но какие! Настоящие проливные, как в тропиках. Ведра быстро наполнялись, и вода перехлестывала через край. Кирилл хозяйски, как мужичок, оттаскивал ведра, а то и переливал в бочки. Он очень старался, но не дай бог кому-то посмеяться над ним – бросался в драку, мог и зуб вышибить. Кто-то от злости на него и сказал: «Ты маленький бандит, поэтому и мать тебя бросила!» Он неожиданно заплакал, сразу стал маленьким мальчишкой, легко раниным и чувствительным. Я была недалеко и подбежала к нему, прикрикнув на обидчика: «Ты заткнись! Придурок, ты о своей матери и такое не знаешь!»
  Мы часто обижали друг друга словами, кто-то называл чужую мать проституткой, шлюхой, родителя – вором, уголовником, пьянчужкой. Могли и подраться по этому поводу. Я обняла брата и прошептала:
  - Брось, не связывайся с ним. Он завидует, что у тебя есть мама, а у него от мамы только глаза и уши. 
  - Люба, но как же она есть? Она давно не появлялась в городе. Может быть, ее и в живых нет.
  - Ничего, Кирилл, она еще приедет, заберет нас. Верь в нее. Ты же помнишь, какая она была? Она любила нас, заботилась, праздновала наши дни рождения, новый год. Она делала нам подарки. Помнишь?
 Кирилл перестал плакать, и молча кивал, подтверждая так мои слова. Но мальчишка не хотел угомониться, он продолжал:
  - Заботилась! Как же! Приехала в день рождения Любушки, и написала отказ от вас.
 У Кирилла мигом высохли слезы, и он сжал кулаки, готовый снова наброситься на него.
 - Кирилл, не надо, - просила я, пытаясь увести его в дом. 
  - Нет, Люба, пусти меня. Я покажу ему, как оговаривать маму.
  - Спроси, спроси, Любу. Она подтвердит, она врать не умеет, - продолжал обидчик. И он был прав, я не умела врать. Какая бы не была грустная правда, но я  могла ее сказать. Поэтому я предпочитала не отвечать на коварные вопросы. Лучше промолчать, прикинуться глухой, дурой, но не говорить. Многие учителя и считали меня так – умственно отсталой. Но зато девчонки и мальчишки могли положиться на меня – я не выдам. Особенно тех, кого любила: Кирилла, Нину, Надю, и еще двух-трех одноклассников. Но в этот раз мой номер не проехал, Кирилл нахмурил брови, насколько мог придать им грозный вид, и требовательно спросил:
  - Люба, это правда? Мама приходила? И написала отказ от нас7
  Я отвела взгляд, стала рассматривать маленького  сверчка на тропинке, не зная, надо ответить или нет. Воспитательница что-то заметила в нашей позе не доброе,  и подошла с вопросом:
  - Что происходит? Филоновы, отвечайте?
  - Ничего, - ответила я и, взяв Кирилла за руку, потащила его в дом. – Пойдем, - шепнула я ему. – Сейчас расскажу тебе, что было.
  Мы остановились в вестибюле. Здесь было прохладнее, на улице августовская жара – до 32 градусов. 
 -  Послушай, - начала я свой рассказ. – Я маму видела мельком, пыталась ее догнать и поговорить, рассказать, как нам плохо в детдоме, Но меня остановила заместитель директора. Она и сообщила мне, что мама написала отказ от нас. У нее еще двое маленьких детей, они родились слабенькие, больные, негде жить, снимает какой-то сарай. Муж ее то работает, то не работает, поэтому трудно с деньгами.
  Я врала так вдохновенно, лишь бы не обострять его отношение к маме, как к предательнице. Но кто бы знал, моя вдохновенная ложь была недалека от правды. Муж мамы пил, прогуливала работу, нигде не мог удержаться, поэтому денег не хватало. Иногда он даже воровал, если его ловили, то избивали, а если не ловили, то он шел на базар и там продавал ворованное. Но все это я узнала через много лет от Маши. Кирилл недоверчиво слушал меня и скисал прямо на глазах. Он очень надеялся, что мама объявится и заберет нас. Так и я раньше думала, надеялась. Но жизнь поступила с нами очень жестоко. Нас никто не усыновил и не взял в опеку. Сначала боялись, что родители объявятся, потом  мы стали большие, а значит не интересные. Мне в 1977 году исполнилось десять лет, а Кириллу – 9 июля одиннадцать лет. 
  -  Не жалей, Кирилл, - пыталась я его утешить, - с пьяницей отчимом  нам было бы еще хуже, чем здесь. Понимаешь, да? А, так нас одевают, кормят и мы не видим пьяных лиц и не ощущаем кулаков. 
  -  Я бы дал ему сдачу! – храбро сказал Кирилл. – Посмотри, какой я уже сильный.
  И он согнул руку, показывая свои бицепсы. Чтобы окрепнуть физически и уметь постоять за себя, Кирилл усиленно занялся разными комплексами гимнастики. Ему охотно помогал наш физкультурник, научил его, как повышать нагрузки на мышцы, тренажеров у нас в детдоме не было, но была перекладина на улице и две перекладины в вестибюле дома, эти перекладины были регулируемые. Кирилл занимался, и даже, кажется, все у него получалось, если бы не отъезд из детдома в связи с его закрытием.
  В конце августа Ольга Петровна сообщила мне, что скоро мне придется попрощаться с Надей, детдом закрывается, так как в нем устарели бытовые условия для проживания детей. Да, так и было – нет горячей воды и душевых (я уже говорила об этом), нет возможности соблюдать личную гигиену. Нас решили разделить на два детских дома – интерната:  в Самаре и в Сызрани. К первому сентября городская администрация велела дом освободить. 
  -  Но почему попрощаться? – недоуменно спросила я. – Пусть Надя едет в один детский дом со мной. Неужели это невозможно?
  Ольга Петровна помялась, ей не хотелось говорить, куда переведут Надю, но все-таки она решилась:
  - Любушка, я перевожусь в Иваново в детский дом, там больше перспектив для моей работы, и я имею право взять с собой родственницу. Моя родственница, ты знаешь, Надя. 
  -  Надя! – ахнула я с огорчением, опять глаза наполнились слезами, почти два года мы вместе, я очень привыкла к ней.- А если я не поеду в Самару или Сызрань?
  -  Как это не поедешь? – возмутилась Ольга Петровна.
  - Я сбегу, - заявила я решительно. – Пока тепло, я доберусь до этого вашего Иваново. И буду там проситься в детский дом. А когда приедете вы, то увижусь там с Надей. Вот!
  -  Люба, прошу тебя, не делай глупости, - строго сказала Ольга Петровна. – Конечно, я не могу приставить к тебе охрану. Но если ты сбежишь, то тебя потом могут отправить или в детскую колонию или в больницу для нервных. Поняла? Ну, почему с тобой все какие-то проблемы! – вздохнула она. 
  Я сердито посмотрела на нее, и, не спрашивая разрешения,  поднялась на третий этаж, к своему маленькому другу – медвежонку. Если бежать, то я сбегу вместе с ним. И, кроме этого, чтобы меня не отправили куда-нибудь после побега, я подумала о маме. Я назову ее адрес, когда меня поймают. Я не буду говорить, что сбежала из детского дома. Тогда меня вернут к ней. Я снова буду с мамой. Только что я жалела Кирилла, но опять забыла о нем, свои планы строила без его участия. Я жуткая эгоистка. Но я поняла это гораздо позже, когда вся моя дальнейшая жизнь сложилась без брата. Много лет спустя мы встретились, и я продолжала скрывать свое предательство в детстве, он так и не узнал о моих планах тех лет, а продолжал жалеть меня и опекать. Мой добрый и преданный брат!
  Здесь в спальне меня нашла Надя. Она уже давно находилась в другой спальне, так как ей исполнилось 12 лет.
 -  Люба, я тебя ищу, - сказала она.
 - Пришла попрощаться? – хмуро спросила я.
 - С чего ты взяла? – растерялась она.
 - Мне Ольга Петровна сообщила, что вы уедете в Иваново.
 - Какое Иваново? – еще больше растерялась Надя.
 - В город Иваново,- ответила я. – Есть такой. Разве ты не слышала?
 - Слышала, - тихо ответила Надя, - но я не думала, что это произойдет так быстро. 
  - До первого сентября, Надя. Ничего, я не буду плакать, - заявила я. – Может быть, мы когда-нибудь еще встретимся, - схитрила я.
  - Люба, ты моя единственная подруга. Я не хочу расставаться с тобой. Давай, что-нибудь придумаем! А? 
  - Нет, не знаю, что можно придумать, - опять схитрила я. Надя пытливо смотрела на меня, она подозревала что-то, и хотела выведать. – Я поеду в другой детский дом. Мы будем переписываться. Хорошо?
  Надя кивнула и обняла меня.
 - Люба, мне очень жаль. А хочешь, я попрошу Ольгу Петровну заняться твоим переводом в Иваново? Хочешь? Но Кирилла мы не сможем взять. Он поедет в другой детский дом. 
  Я опять заплакала, вспомнив, как несколько минут назад сама забыла о Кирилле и собиралась позаботиться только о себе. А Надя поняла меня иначе, что я жалею Кирилла, что горюю, что  нас могут разлучить.
  - Люба, не плачь. Кирилл скоро станет совсем взрослым, он сможет приехать к тебе, устроиться на работу, жить в общежитии, - утешала меня Надя. И неожиданно я поняла, что она уговаривает меня согласиться ехать в Иваново. Я просияла – и глаза, и губы мои выражали необыкновенную радость.
  - Надя, я согласна поехать в Иваново. Ты права, Кирилл вырастет и приедет ко мне. 
  Надя обрадовалась, бросилась к дверям.
  - Пойду и расскажу Ольге Петровне. Как здорово, мы втроем уедем в Иваново.
  Все ее хитрости кончились, мои тоже. К общей радости мы поняли друг друга, и я подумала снова о Кирилле. Надо как-то обмануть его, иначе с ним будет истерика, и он выкинет какое-нибудь коленце. Мне-то  правдивой девчонке это будет очень трудно, но Ольга Петровна сможет.
  Я поцеловала своего медвежонка.
 - Как хорошо, что у меня есть ты, - прошептала я. – Я тебя никогда не брошу. Ты мое счастье, моя радость.
  Я прижала его к груди и ласково покачала, уже думая о другой жизни, в которой не будет моих родственников.
  Рассказ одиннадцатый
  Мне казалось, что счастье, наконец, улыбнулось мне. Мы переехали в Иваново, Ольге Петровне дали служебную комнату, а мы с Надей явились в детский дом. Но наши испытания  продолжились или начались, не знаю, как это назвать.
  С 1 сентября начались занятий. Приехали домашние дети, которые уже учились здесь не первый год. Форма с первого взгляда не отличалась – у всех (я имею в виду девочек) были коричневые из полушерстяной ткани, белые штапельные передники, у пионеров красные галстуки. Надя посмотрела на меня и просигналила, чтобы я молчала. А молчала по поводу того, что нас в том детдоме не приняли в пионеры. Будем считаться пионерами. Открыли актовый зал (который на время уроков физкультуры превращался в зал для занятий), нас ввели туда гуськом, разбив на отряды, а отряды обозначали и классы. В каждом отряде было 30-40 детей. Отрядов было много, я пробовала сосчитать, но сбилась со счета. Выступила заведующая учебной частью – Татьяна Харитоновна. Высокая женщина, с отличной осанкой, громким (командным) голосом.
  Она зачитала приказ директора детдома-интерната. Я не очень внимательно слушала, большей частью я рассматривала детей. Все были милые на вид, с приятным выражением лица, девочки, которые не виделись все лето, строили друг другу радостные рожицы, но молчали, чтобы не сорвать торжественную линейку. У детского дома было свое знамя. Его внесли мальчики лет пятнадцати под исполнение гимна Советского союза. Потом выступила председатель пионерской дружины, она пообещала, что ни один ребенок не останется без внимания актива дружины, что в доме не будет отстающих учеников. У меня как-то внутри сжался комок – страх, что я-то отстающая. Как же они добьются, чтобы я стала успевающей.  Что могут предпринять? Будут бить? Или делать темную?
   Что было дальше (через день – два), то лучше не вспоминать. Что там Даша с Ниной и другие экзекуторши, которые были в прежнем детском доме, они этим девочкам с милыми рожицами и в подметки не годились. 
  Надя находилась в другом классе и спальне. Она училась в пятом классе, я – в третьем. Мы теперь встречались только на переменах. Здесь были девочки – лидеры, которые имели наушниц (девочек, которые следили за порядком, и обо всем происходящем в детском доме, докладывали им). Они ничего не предпринимали, никому не делали замечаний, а только наблюдали. Оказалось, что и мальчики  служили лидершам. Заглаза этих девочек называли «мама». Я сама слышала, как одна девочка (моя одноклассница) говорила другой: «Пойду  маме Тане скажу». Я думала, что она говорит о Татьяне Харитоновне и удивилась, что заведующая учебной частью: во-первых, собирает сплетни, а во-вторых – пользуется такой любовью детей, что ее называют «мамой». Но оказалось, что говорили о девочке лет четырнадцати, о Тане Серебряковой, домашняя девочка, отличница, с решительным характером. Она считала своим долгом поддерживать порядок в спальнях и классах. Ее зона влияния была с первого по третий классы. Как только я получила двойки по математике и русскому, ко мне подошла эта Таня. 
  -  Хорошо учиться слабо? – спросила она, уставившись своими зелеными глазами мне в лицо. – Не можешь, так и скажи. Признайся, что ты УО. И мы не будем с тобой нянчиться. Мы  с тобой будем другим заниматься.
  -  Чем? – спросила я дрожью в голосе, предчувствуя что-то недоброе.
  - Вечером узнаешь, - сказала она. – Придешь ко мне в спальню. Не придешь сама, тебя приведут. Тогда хуже будет.
 Я молча кивнула, потому  что голос у меня моментально исчез. Я не знала, что предпринять. Хорошо, что я не пошла жаловаться Ольге Петровне, так как и ей не поздоровилось бы. Вечером мои соседки по спальне сказали, что я могу идти в спальню к Тане, а они скажут дежурному воспитателю, что я в туалете. Они же мне подсказали, где ее спальня.
  Я подошла к дверям, секунду постояла, потом прикоснулась костяшками пальцев в двери, стукнула, приоткрыла дверь и спросила:
 - Можно?
 Какая-то девочка подбежала к двери и открыла ее шире.
 - Входи, - сказала она. 
 Я вошла и окинула взглядом комнату, такую же, как и наша спальня, но в ней было меньше кроватей, шесть или семь. Возле каждой кровати стояла тумбочка, а у спинки стул. У нас кроватей было десять, а стулья были не везде. На окнах были красивые шторы из портьерной ткани – на темно-зеленом фоне желтые веточки и листья. Таня лежала на своей кровати с книжкой в руке, высоко облокотившись на подушку.
  -  А, двоечница явилась, подойди ко мне, - велела она.
  Я нерешительно приблизилась к ней и остановилась, теребя уголок передника (уже черного).
 - Бери учебники математики и русского языка. Девочки, что нам задали? Кто помнит? 
  Ей кто-то подсказал номера страниц, на которых находятся темы последних уроков.
 - Слышала? – Обернулась она ко мне. – Вот учи эти темы. Когда придет дежурный, спрячешься под кровать. Он погасит свет, а ты зажжешь этот фонарик и будешь учить, сидя на полу. Поняла? 
 - Но у меня другие темы, - пробовала я возразить, - я учусь в третьем классе. 
 - Ах! Детка, ты вспомнила, что у тебя другие темы? Видишь, какой быстрый результат – ты уже знаешь, что учишься в третьем классе и какие у тебя темы. У меня все приобретают хорошую память.
  Закончила она фразу и обвела всех строгим взглядом.
  - Всем спать! – приказала она. Но все уже без ее приказа легли на бочок и прикинулись спящими. – Спрячься под кровать, - велела она мне.
  Я спряталась под ее кровать. Я слышала, как отворилась дверь, потом погас свет, и дверь закрылась. Мне захотелось поплакать, но я боялась, не зная, что за этим последует.
 - Вылазь, - услышала я ее голос. Я вылезла, сжимай учебники в руках. – Учебники не портить, - продолжала она, - не рисовать на них, не мять и не рвать. За все последует наказание. Если будешь жаловаться, то будешь хромая на левую или правую ногу. Выберешь сама, - она слегка рассмеялась.- А теперь за учебники. 
  Она накрылась одеялом, повернулась на бок и уснула, как дитя с чистыми и искренними помыслами.
 Я уткнулась в учебники 8- го класса, темы были не знакомые, но я прилежно учила. Сначала правила по-русскому языку, потом аксиомы по математике. Глаза усиленно закрывались, я уже засыпала над этими учебниками, когда услышала голос Тани:
  - Ты еще здесь? Вот дура-то, ты решила, что я заставлю тебя все учить? Я пошутила. Иди спи к себе в спальню. Завтра проверю, как ты усвоила новый материал, - я по интонации голоса почувствовала, что она смеется. Я ничего не могла понять, так как очень хотела спать. Решила, что лучше буду слушаться ее, не буду поднимать шум. Лишь бы не было хуже, я поверила ее угрозам, что я могу стать хромой. И я тихонько вышла из спальни, осторожно добралась до своей и открыла дверь, прокралась до кровати,  и нырнула под одеяло. Наконец-то я могу поспать. Сколько было времени, я не знала. Нас поднимал звонок. Весь день жизнь по звонку. 
   Но утром я еле проснулась, меня раскачивала соседка.
  - Проснись, - говорила она, - все уже пошли мыться. Поторопись. Ну как вчера, - спросила она шепотом, хотя в комнате никого не было. – Таня заставила тебя учить?
  - Да, - ответила я, но решила в подробности не углубляться, девочку я совсем не знаю, а что, если она доносчица Тани?
 - Все нормально, - добавила я, быстро убирая кровать. Потом схватила свои принадлежности – зубную щетку, пасту и расческу, и понеслась в туалет. Там уже почти никого не осталось. Я заплела косички, ополоснула рот, смочила глаза, вытерлась полотенцем и вернулась в спальню, чтобы все разложить на место. 
  - Опаздываешь, - раздался противный голос Тани. Она стояла у двери и презрительно смотрела на меня. – Иди на завтрак, на переменке я с тобой поговорю. Поняла? Найдешь меня, только не лезь сразу. Я сама тебя подзову.
   На какой переменке, думала я, едва глотая кашу, после какого урока? Придется искать ее после каждого урока. Вот именно, ей хватило одной ночи, чтобы добиться от меня полного послушания.
   После первого урока я увидела Таню, стоящую в группе девочек, улыбающуюся, что-то бойко рассказывающую. Я встала невдалеке, чтобы попасть в поле ее зрения, но она упорно делала вид, что не замечает меня. И так было до конца уроков, Надя не могла понять, почему я не подхожу к ней, и не рассказываю о своих успехах или неудачах. А я не могла подойти, я боялась привлечь внимание этой Тани еще и к Наде, я не знала, насколько они изобретательны в пытках над учениками, эти активисты пионерской дружины. Решила, пусть мне будет плохо, но Надю я выгорожу.
   После последнего урока ко мне подошла незнакомая девочка – милая, с приятным голоском и улыбкой (но я уже с опаской относилась к милым девочкам), и сообщила, что Таня ждет меня возле душевой. Я зашла к себе в спальню, чтобы оставить портфель, и торопливо пошла к душевой. Меня окликнула Надя, я махнула рукой – мол, подожди. Возле душевой никого не было, я приоткрыла дверь и услышала веселый голос моей мучительницы:
  - Заходи, заходи. Ты что-то задержалась. Так вот тебе, первое задание на сегодня – постирай мои передник и галстук, чтобы завтра они были чистые и выглаженные. Поняла? Если что-то испортишь, то слетишь с лестницы кубарем, и станешь хромой на какую-нибудь ногу.
  Она рассмеялась. С ней были еще две девочки, они подобострастно поддержали смех.
 - А как же уроки, - пробовала я возразить.
 - Детка, ты вчера доказала, что можешь учиться ночью. Как только воспитатель пройдет, фонарик в руки и учи уроки. Фонарик я тебе одолжу.
  Она опять рассмеялась. 
 - И чтобы без дури, и без двоек! 
Она сняла передник и галстук, скомкала их и кинула мне в голову. 
  - Принимайся за дело.
  Я подобрала передник, галстук и взяла тазик, который стоял под скамейкой в первом помещении душевой. Горячая вода была у нас всегда. Я осталась одна, и времени поплакать не оставалось, так что я набрала в тазик воды и намылила галстук, решила начать стирку с него. Меня переполняли жуткая злоба на эту Таню, и страх перед ее угрозами. Но она сильнее меня, у нее авторитет, у нее прихлебатели, вероятно, есть  и защитники из учителей, так что я могла только бесполезно вздыхать и строить планы мести.
  Стирая передник, я уже думала так: «Ничего, будет и на моей улице праздник». Но все это были беспомощные мысли, я не видела никакого выхода из создавшейся ситуации. Я боялась обратиться к Ольге Петровне или к Наде, даже старалась скрыть от всех мои отношения с ними.
 Рассказ двенадцатый
  «До праздника на моей улице» было так далеко, как от земли до солнца. Месяц такой жизни довел меня до страшного состояния. Я не высыпалась, уроки старалась учить, но ничего не получалось. Ночное обучение не давало мне возможность что-то запомнить. Нет, я запоминала тему урока, на какой странице, но дальше провал. А я же заучивала песни, у меня помять должна была бы развиться. Но страх перед Таней и ее «армией» все стирал из памяти. Мне становилось все хуже, пропал аппетит, интерес к жизни. С Надей мы встречались все реже, и она не могла понять, что со мной происходит. Но ничего не сообщала Ольге Петровне. И я не знала радоваться этому или нет. Может быть, если бы взрослые узнали обо всем во время, то смогли бы предотвратить то, что произошло потом. 
   Я уснула на уроке. Наша учительница третьего класса рассказывала новую тему по естествознанию, но тут она увидела, что я буквально упала на парту. Она звала меня по фамилии, потом по имени, но я не просыпалась. Тогда она испугалась, подошла ко мне и измерила пульс. Она заметила какое-то изменение пульса и послала девочку за врачом в медпункт.  А я не приходила в себя. Пришла врач, потрогала лоб, заявила, что высокая температура, но надо узнать точнее в медпункте. Она вызвала «скорую помощь».  Приехала «скорая помощь», они долго расспрашивали врача, потом учителя, но никто ничего не мог сказать толком, какие заболевания я перенесла, и что у меня с наследственностью. К Ольге Петровне никто не догадался обратиться, но чем бы она помогла?
  Меня погрузили на носилки и понесли к машине, тут их встретила Ольга Петровна и поинтересовалась, что произошло. Ей объяснили, как могли. Она попросила не увозить меня в больницу, а положить в палату медпункта. Как хорошо она поступила, наверное, какая-то интуиция ей помогла понять, что я просто сплю. Но температура, в самом деле, поднялась, было 37 и 8. Меня положили в палату медпункта, и оставили одну. Тишина, спокойная обстановка дала мне возможность поспать вдоволь. Я проснулась, примерно,  через 24 часа. А когда проснулась, сразу забеспокоилась, что там делает Таня? Заметила она, что меня нет? Но потом как-то уже с безразличием подумала, что какая разница – заметила или нет. Мне здесь так хорошо. Пришла медсестра, обрадовалась, что я проснулась, и дала мне сладкого чая. Я выпила и почувствовала, что хочу кушать. 
  -  Спасибо, - сказала я ей вежливо, - а завтрак я проспала?
 - Ой, лапочка! Как хорошо, что ты проголодалась.  Сейчас скажу врачу и Ольге Петровне.
 - А что со мной было?
 - Не знаю. Обморок или такой глубокий сон. Ты не кушала почти сутки. Сейчас узнаю, можно тебя покормить или нет.
  Она ушла. А я расслабилась и подумала, что я очень счастливая, раз лежу здесь в прекрасной палате,  в уютной постели, без свидетелей и Тани.
  Скоро медсестра вернулась с врачом и Ольгой Петровной. 
  -  Как ты? – бросилась ко мне Ольга Петровна. – Ты нас так напугала!
  -  Со мной все в порядке, - сказала я. – Я выспалась и хочу кушать. Мне дадут что-нибудь?
  - Да, да, - торопливо сказала Ольга Петровна, - ты не вставай, полежи еще. Думаю, недельку надо побыть здесь. 
  -  А уроки? У меня двойки. Надо исправить.
  -  Не беспокойся, - ответила мне Ольга Петровна, погладила по голове и взяла за руку. – Я с тобой позанимаюсь, и ты не отстанешь от всех и исправишь двойки. Почему ты мне раньше не сказала, что так переживаешь? 
  -  Не знаю, - пожала я плечами, - стеснялась.
  Ольга Петровна приходила ко мне по вечерам и занималась со мной, чтобы я не отстала от всех. Скоро меня выписали и отпустили в спальню. Сразу возле медпункта меня встретила Надя. 
  -  Ой, Люба, как ты похудела! – она обняла меня. – Пойдем, я провожу тебя в спальню.
  -  Нет, Надя, лучше не надо, - пыталась я остановить ее, помня, что Таня со своей «армией» вездесуща.
  - Нет, нет, - возразила она. – Я провожу тебя. Пойдем.
  Она взяла меня за руку, и повела как маленькую наверх, на третий этаж  в спальню. Я обрадовалась с одной стороны, и боялась за нее, за себя – с другой стороны.  Все прошло благополучно.  Нам никто не встретился. Был обед, все находились в столовой. Надя вошла в спальню, поправила мою кровать, увидела моего медвежонка под матрацем, достала его и сказала:
  -  Какой хорошенький! Так и не расстаешься с ним.
  -  Да. Я его люблю. И тебя, Надя, люблю.
  Я обняла ее вместе с медвежонком, и радостно вздохнула:  как хорошо, что есть друзья. 
  - Ладно, делай, что хочешь – спи или читай. На уроки пойдешь завтра. Подходи  ко  мне, когда видишь меня. Я тебе всегда помогу. И Ольга Петровна тоже. 
   Я кивнула, я не рассказала им ни о чем, но, кажется, они догадались, что у меня появились проблемы в новом коллективе, что мне было трудно. 
   -  Я прилягу с книгой. Ольга Петровна позанималась со мной, кажется, теперь все будет хорошо.
   Надя положила рядом со мной медвежонка и ушла, помахав рукой в дверях на прощанье. 
   Наступил вечер, я пошла на ужин.
   Мое место за столом оказалось занято. Ко мне подошла наша староста Лена.
   -  Сейчас я тебе найду свободное место, - она оглядела столовую. Питались в две смены. В первую – младший возраст, во вторую – старшие классы. Она увидела, что за столом сидят двое вместо четверых. И эти двое были мальчишки. 
  - Нет, я к мальчишкам не хочу, - прохныкала я.
  - Ничего, они хорошие мальчики. Иди туда, - она слегка меня подтолкнула. А Надя махнула рукой, она оказалась за соседним столиком. 
  - Иди сюда. Мальчики из моего класса. Они не обидят.
  Мальчишки переглянулись и фыркнули.  Я заняла свободное место. Мальчики оказались достаточно воспитанными, они сообщили мне свои имена.
  -  Вова, - сказал один.
  -  Леша, - сказал другой.
  - А я Люба, - сообщила я им.
   Мы дружно взялись за еду. Мальчишки время от времени переглядывались и посмеивались. Но я решила не обращать на них внимание. Пусть смеются.  
  Но, когда мы вышли из столовой, мальчики сказали мне:
  -  Люба, ты, знаешь, мы уважаем девочек. Если тебя кто обидит, ты скажи нам. Мы, знаешь, какие сильные.
  Они согнули руки в локте и показали на шарики мускул. 
  -  Мы занимаемся спортом. С нами не каждый справиться.
  -  Что? С вами не каждый справиться? – рядом стояла Таня, она взяла мальчиков за уши и потащила к лестнице. 
  - Ой! Ой! – кричали мальчики, но не вырывались, чтобы не порвать уши.
  Какой ужас, пронеслось у меня в голове, она сейчас скинет их с лестницы. Они станут хромыми. Откуда только резвость у меня взялась, но я подскочила к ним и вытянула ногу поперек их пути. Таня не успела сориентироваться, она отпустила мальчиков, чтобы удержать равновесие, но не удержала и оступилась на лестнице. Она покатилась на попе вниз. Пересчитала все ступеньки и остановилась в самом низу. Но  сама подняться не могла. 
  - Помогите! – закричала она. Но ее прихлебатели  не подошли к ней. А мальчики смотрели на нее с удивлением сверху, так же как и я. 
  -  Помогите! – снова позвала она. И я увидела медсестру, которая услышала ее крик. Я схватила мальчиков за руки и потащила оттуда вон.
  - Молчите, - шепнула я им. – Вы ничего не видели, вас и не было рядом. Поняли?
  - Да, Любка, какая ты оказалась! – больше слов они не нашли. Мы отошли от лестницы  и вернулись в столовую.
  - Что там случилось? – спросила нас староста седьмого класса. – Кто-то кричал?
  - Не знаем, - ответила я за всех троих. – Мы ничего не видели. 
  Мальчики закивали, как бы соглашаясь со мной.
  -  Ну, ладно, - подозрительно оглядывая нас, сказала староста и отошла к раздаче. Надо было кормить ужином старших учеников. 
   Только перед сном забежала ко мне Надя и сообщила, что Таня, ученица восьмого класса, свалилась с лестницы и сильно ушибла ягодицы, ее отправили в больницу.
  Больше Таню я не видела. Когда она выписалась из больницы, родители перевели ее в обыкновенную школу. Ольга Петровна рассказала, что они давно хотели перевести ее в обычную школу, но она не хотела. Говорила, что у нее существуют обязанности перед советом дружины, что ей надо помогать учителям в работе с отстающими учениками. Но теперь придется перейти. Хорошо, что они не подали в суд на персонал интерната, что те не досмотрели, когда она свалилась с лестницы. Обо мне никто ничего не говорил. Как хорошо. Если бы она не схватила мальчиков за уши, я бы не вмешалась, и мы не избавились бы от нее. 
   Другие девочки были гораздо мягче, никого не принуждали учить уроки ночью, или стирать их вещи. Хотя и не отказывались, если некоторые девочки предлагали им свои услуги (свою навязчивую заботу).
  Но я решила твердо, что никто больше не сломит меня, не заставит плясать под свою дудку. 
  Если бы я знала, как трудно жить! Когда рядом нет верных друзей или  понимающих учителей. Решить – это просто, а вот добиться этого оказалось очень сложно. Впереди мне предстояло учиться в этом детдоме еще долгих пять лет. 
   Надя окончит школу раньше меня. Поступит в техникум, окончит через два года, когда я перейду в восьмой класс. Мы почти не будем видеться. Она будет забегать в детдом в мой день рождения и в праздники, чтобы занести мне что-нибудь вкусное. Ольга Петровна пойдет на повышение. Ее переведут в районное отделение народного образования. Я не увижу ее больше. 
  А мне после восьмого класса предложат поступить в училище от ткацко-прядильного комбината. Но я завалю экзамены и собеседование. Тогда я пойду ученицей на этот ткацко-прядильный комбинат. Мне предоставят койку в общежитии. 
  И вот как это было.
      Рассказ тринадцатый
       Меня приняли на работу ученицей на ткацко-прядильный комбинат и дали место в общежитие. Я не знала радоваться мне или плакать. В комнате оказалось еще две девушки, тоже детдомовские. Но они были старше меня лет на 6 - 8 . Обе очень яркие, энергичные, имели уже рабочий разряд на комбинате, и, как мне показалось, получали хорошую зарплату. Но, в общем-то, в то время, когда я совсем не знала, что такое деньги, мне и  один рубль казался хорошей суммой.  Девушки встретили меня доброжелательно с улыбкой и шутками:
  - Ну, что, большое приданное получила в детдоме? – спросила Марина, приятная брюнетка лет двадцати.
  - Приданое? – переспросила я.
  - Ну да, - сказала другая девушка Тамара, - они всем дают одежду с собой. Тебе что дали?
  - Я еще не смотрела, - ответила я и развернула сверток, там было пальто, которое я носила зимой, куртка, которую я носила весной, форменное платье и передник, халатик, двое панталон и две маечки, ни бюстгальтера и колготок не было. 
  - Нет, Тамара, ты только посмотри, - сказала Марина, - они совсем обнаглели, знают, что у ребенка нет денег и родных, которые могут купить самое необходимое, но и не выдали. Хотя девочке обязаны выдать все, включая прокладки.
  Я покраснела, как так, неужели меня обманули?  У меня в последнее время были нормальные отношения с воспитателями  и коллективом.  Никто меня не преследовал и не ущемлял мои интересы, так мне казалось. И вот что оказалось – часть вещей наш детдом, хорошо обеспеченный, мне не выдал. Снова, как в детстве, слезы навернулись мне на глаза. За что мне это? 
  -  Что же мне делать, - пробормотала я. – Может быть, вернуться и попросить, чтобы мне выдали все, что нужно. Я же не в училище, где берут детей (учащихся) на полное обеспечение, и даже стипендию платят (40 рублей в месяц). 
  -  Да, иди, - сказала Тамара. – Они отправят тебя обратно, скажут, что все выдали. 
  -  Вот именно, - добавила Марина, - еще и обвинят, что ты продала все хорошие вещи, чтобы купить мороженое. 
  -  Продала вещи? – сказала я как в трансе. – Не может быть, чтобы обо мне так подумали.
  -  Дорогая моя, - пробормотала Марина, - не расстраивайся так. Через месяц получишь ученические, рублей 70, то и купишь все. До тез пор мы позаботимся о тебе. Мы же тоже детдомовские, все понимаем.
  Марина села на мою кровать и обхватила меня за плечи, но за годы жизни в детдоме я научилась никому не доверять, но не показала ей этого. Опустила глаза и проговорила:
  - Не хочу быть вам в тягость, у меня есть подруга, она работает после техникума, очень любит меня, поможет мне. 
  - А, так! – гордо сказала Марина и встала. – Тамара, слышишь, от нашей помощи отказываются.
  Тамара подмигнула ей, они вышли из комнаты. А я разложила вещи. В тумбочку возле кровати положила зубную щетку, пасту и мыло. Что же изменилось, как я ушла из детдома?  Снова сомнительная помощь, странные соседки по комнате. И полная нищета. У меня не было денег даже на хлеб. Если они обиделись, то не будут мне помогать. Что же делать? Когда я получу свои ученические? Они сказали, через месяц. До той поры я ноги протяну от голода. Я не знала, что на комбинате льготное питание, за которое надо расплачиваться при получении зарплаты. А девочки мне не объяснили это. Неужели им хотелось поиздеваться надо мной?  Льготное питание не дешево стоит, но, по крайней мере, завтрак и обед обеспечены, а деньги можно заплатить потом.  Я легла на кровать и повернулась к стенке. Надо прожить до утра, а там пойду на работу и все узнаю.  С такими печальными мыслями я уснула. 
  Вдруг меня разбудил голос Тамары:
  -  Ой! Опаздываю, мне в ночь! Девочки, помогите собраться. 
  Я вскочила и спросила удивленно:
  - Как в ночь?
  -  У нас работа в четыре смены. А ты не знала. Сколько тебе лет?
  -  Пятнадцать.
  -  Как тебе повезло! Еще три года ты будешь работать в одну, утреннюю смену. К семи утра тебе на работу. Тебе сказали?
  -  Наверное, сказали, - неуверенно ответила я. – я что-то не поняла. К семи утра. И рабочий день пять часов.
  -  Как везет мелким! – снова воскликнула Тамара.
  -  Тамара, уж собралась, так иди, - сказала Марина. – Спать хочу. Мне в вечер.  Высплюсь…, - мечтательно протянула она.
  -  А мне в утро, - утвердительно сказала я. 
  -  Да, да! В утро. И иди на комбинат пораньше, успеешь на завтрак. А когда будешь уходить домой, зайди в столовую и пообедай. Везет же некоторым! – сонно пробормотала Тамара.
  Марина махнула нам прощально рукой и выскочила стрелой из комнаты. 
  Я посмотрела на электронные часы на стене. Было 23 часа ночи. Потом я узнала, что в ночную смену столовая не работает, только буфет – чай и выпечка. Но меня это не касалось. У меня утренняя смена с 7 утра.  Я улеглась поудобнее, и подумала, как бы не проспать. И уснула. 
  Лучи июльского солнца заглянули в окно, шторы были светлые и не плотные, на дереве над окном разголделись воробьи. Я открыла глаза и вспомнила, что мне надо на работу, повернула голову и посмотрела на часы. Шесть часов утра. Надо быстренько собраться, чтобы успеть на завтрак. Мне не долго пришлось собираться, надела форменное платье, потому что больше ничего у меня не было.  
   Тамара спала, когда я встала, она что-то пробормотала сонно и повернулась на другой бок – к стене лицом. Я тихонько оделась, помылась я в конце коридора в ванной совместной с туалетом. Надела туфли на низком каблуке, хотела натянуть чулки, но потом подумала, что жарко, и положила их обратно в тумбочку. Больше мне ничего не надо было, я пошла к комбинату, к проходной, через которую проходила вчера в отдел кадров. 
  Охранник преградил мне дорогу:
  -  Девочка, ты адресом ошиблась. Здесь не школа, а комбинат. 
  -  Я вчера оформилась на работу, - растеряно ответила я. Есть хотелось ужасно. Я больше не о чем и думать не могла.
  -  А пропуск тебе выдали? – насмешливо спросил он.
  - Нет, - ответила я, - сказали спросить в бюро пропусков.
  -  Так иди в бюро пропусков, - заявил он и махнул рукой в сторону двери с табличкой «Бюро пропусков». 
  Я толкнула дверь, но она не открылась.
  -  Закрыто, - сказала я, повернувшись к нему.
 -  Ну да, они начинают работать с восьми часов. Подожди. 
 - А у меня смена начинается с семи утра, - удивленно сказала я, - что будет, если я опоздаю?
  - Включат в черный список. Премию не получишь. Да ладно, не расстраивайся. Напишешь объяснительную записку. На первый раз простят.
  Я встала у двери, чтобы не пропустить, когда придут работники. В животе у меня громко урчало от голода. Я еще сырой воды наглоталась, когда мылась. Вода журчала в желудке и переливалась, да так громко, что охранник стал поглядывать на меня с возмущением. А что я могла поделать? Я не ела уже больше суток. И я терпеливо продолжала стоять у «Бюро пропусков», чтобы никого не пропустить.
  Наконец, пришла женщина, она открыла ключом дверь и косо посмотрела на меня:
  -  Вы ко мне?
  -  Да, я вчера оформилась на работу. Меня не пропускают без пропуска.
  -  Миша, - она повернулась к охраннику, - пропусти девочку. Она пропуск получит после работы. 
  -  Мы работаем до 15 часов, до 3 часов дня,  - сказала она, уже повернувшись ко мне.  – Не опоздай. А то завтра не попадешь на работу, - она усмехнулась и ушла в Бюро пропусков. 
   Охранник Миша открыл  мне вертушку:
  -  Иди уж.
  -  Извините, - осмелилась я спросить, - как мне пройти в столовую? 
  -  Нахалка, - возмутился охранник, - и часа не проработала, а уже в столовую хочет. 
  -  Я из детдома, давно не ела, - решила объяснить я. 
  -  Ага, а я откуда? 
  -  Я не знаю, - растерянно пробормотала я. – Неужели  вы не скажете мне?
  -  Да иди – прямо, потом направо, потом прямо и уткнешься в столовую, - он отвернулся, ухмыляясь.
  Я и представить не могла, что он направит меня не туда. Я прошла указанным путем, и никого не встретила, все уже работали. Одна я слонялась по территории в поисках столовой. Наконец, я увидела девушку, которая выскочила из одной двери корпуса и тут же проскользнула в другую.
  -  Стойте! – крикнула я. – Подождите, пожалуйста. 
  Она остановилась
  - Вы мне?
  - Да. Я первый день на работе, скажите мне, с чего надо начинать, к  кому подойти? Да еще я хотела перекусить в столовой.
  Девушка проявила ко мне участие и внимание.
  -  Ладно, не огорчайся. В столовую я тебя не отведу, а к начальнику цеха провожу. Если тебе, конечно, в цех надо.
 - Надо, - пробормотала я с огорчением, понимая, что завтрака мне не будет.
 - Иди за мной, - распорядилась она и быстро помчалась по коридору, в котором  мы оказались за дверью.  Я едва поспевала за ней. Коридоры были пустые. Мы вошли в цех, в котором  ровно шумели машины, в конце за стеклянной перегородкой я увидела несколько человек за письменными столами. 
  -  Иди туда, - махнула она рукой. – Там и спросишь начальника цеха или его заместителя. 
  Я на уже дрожащих от усталости ногах и с урчащим желудком вошла  в этот аквариум для людей, так я назвала про себя этот стеклянный куб.
  Рассказ четырнадцатый
  Быстрым шагом я приблизилась к этому аквариуму. Я опаздывала на работу уже примерно на пол часа, поэтому старалась поскорее доказать свою старательность, а опоздание – чистой случайностью.
 Они подняли головы и вопросительно смотрели на меня, входящую в их странный кабинет.
 - Здравствуйте, - поздоровалась я, останавливаясь у дверей. Я не знала к кому обращаться – здесь было двое мужчин и две женщины. – Я Люба Филонова, оформилась вчера в отделе кадров к вам на работу. Немного заблудилась, пока искала вас.
  - Боже мой! – всплеснула руками одна женщина и показала мне на стул рядом с собой. – Илья Георгиевич, - обратилась она к мужчине лет сорока, а может, и больше сорока. – Можно?
 - Да, да, конечно, - ответил он, не смотря на меня. – Мне некогда, - он посмотрел на часы, - надо идти к главному инженеру. Пообщайтесь с новенькой, поговорите насчет той работы. Помните? Мы обсуждали с вами. 
  Он резко встал, зачем-то проверил карманы и вышел из аквариума.
  - Девушка, - сказала женщина, - я заместитель начальника цеха Роза Ильгаровна. Проходи, присаживайся. 
  Она открыла папку и достала приказ отдела кадров, я хорошо его запомнила, потому что расписалась в самом низу, что с приказом ознакомлена, но самом деле, даже не успела прочитать весь.
 - Люба, ты оформлена ученицей прядильных машин. Но какого же ты маленького роста! Тебе и не дотянутся до катушек и игл. Не скамеечку же подставлять.
  - Помнишь, Роза, у нас была Соня, так она носила туфли на платформе, чтобы дотянуться до машин, - вмешалась вторая женщина.
 - Помню, Люся. Как хорошо, что она быстро вышла замуж и ушла в декрет. А то хлопот не оберешься с такими мелкими. Но Любе только пятнадцать лет. Может быть, еще подрастет.
  Она приветливо посмотрела на меня. 
  -  Люба, тебе назначен ученический оклад сорок рублей, но будет доплата до семидесяти рублей, так как по закону меньше минимальной зарплаты мы не имеем право платить. Кроме этого, с сегодняшнего дня тебе предоставляется учебный отпуск на четырнадцать дней с оплатой по среднему – то есть тоже сорок рублей.  Людмила Ивановна сейчас начислит тебе деньги, выпишет ордер, и ты получишь в кассе свои деньги. Сорок рублей – это подъемные и сорок рублей отпускные.
  -  Как здорово, - прошептала я тихонько. Но она услышала.
  - Здорово. Если бы не одно но! С завтрашнего дня уходит в декрет наша табельщица, но заменить ее некому. Мы хотим тебе предложить работать табельщицей на время ее отсутствия. 
  Я и рот открыла от удивления. Работать табельщицей! Я даже не представляла, что это за работа и как ее осуществлять.
  - Не удивляйся, ничего сложного нет. Каждое утро ты проходишь по цеху со списком работников – смена, инженерно-технический персонал и вспомогательный, и всех отмечаешь, кто вышел на работу. Потом готовишь справку для бухгалтерии и отдаешь Людмиле Ивановне. Она наш бухгалтер. 
  Людмила Ивановна мне приветливо улыбнулась и подбадривающе прикоснулась к руке.
  -  Я тебе всегда помогу, - сказала она.
  - Если кого-то нет на работе, ты должна обзвонить по телефону и выяснить, что случилось с работницей. Сделаешь на отсутствующих справку мне и отдашь.
  -  Вот увидишь, ничего сложного, - снова улыбнулась Людмила Ивановна.
  - Но дело в том, Люба, что к работе надо приступить завтра. Если ты согласна. Это вместо отпуска. А отпуск, не беспокойся, отгуляешь позже. Но если ты не согласна, то пойдешь отдыхать, а через месяц мы что-нибудь придумаем, где тебе работать ученицей. К машинам мы не можем тебя допустить по технике безопасности. Твой рост не позволяет. И кроме этого, когда проходишь по цеху, ты обязательно должна быть в рабочем халате и косынке, чтобы волосы не затянуло в машину. Машины у нас очень сложные, для поддержания определенной температуры идет и подогрев воздуха и вентиляция его, сильные системы. Поэтому близко приближаться к иглам опасно.
  Глаза у меня округлились от удивления и страха.
 - Да, не бойся, лапочка, - сказала Людмила Ивановна. – Мы уже много лет здесь работаем, и ничего. Никто еще не пострадал.
  Я взглянула на их головы – хорошенькие с короткими вьющимися прическами головки, косынок у них не было, но на плечи были наброшены, не застегиваясь, синие сатиновые халаты. 
  -  Мы уже привыкли, - сказала Людмила Ивановна. – И к машинам совсем не подходим. А ты будешь проходить мимо. Значит, утром обходишь цех – все помещения, знакомишься со всеми, сообщаешь, что ты табельщица, отмечаешь по списку. И смотри, не купись на обещания, что Иванова, Петрова, Сидорова сейчас подойдет. Если их нет, значит нет! Так и пишешь. Если опоздали, пусть пишут объяснительные на имя начальника цеха. Понятно, лапочка?
  - Да, - я кивнула головой. – Я согласна. Отгуляю отпуск потом. 
  - Вот и хорошо, - обрадовались женщины. – Ничего не бойся, мы всегда рядом, поможем, объясним. К семи утра ты должна прийти в цех, даже немного раньше.
  - Но это не все, - добавила Людмила Ивановна, - ты отмечаешь всех утром, но у нас работа в четыре смены. В каждой смене есть старшая смены, ты потом с ними познакомишься, они отмечают всех своих присутствующих сами и дают тебе список. На основании их списка, ты составляешь сведения для меня. Так ведь, Роза?
  -  Да, именно так. Люба, тебе все понятно? Приступишь к работе завтра? Но я должна тебе сказать, что сама ты считаешься в отпуске, и ничего подписывать не должна. Зарплата тебе не начисляется за это время. Просто исполняешь обязанности  табельщицы  на время ее отпуска и своего отпуска. Отгуляешь все дни потом. Иначе нам придется брать другого человека на эту должность, а ты потеряешь возможность так хорошо устроиться на нашем комбинате. Конечно, прядильщицы зарабатывают больше, чем табельщица. Но ты будешь табельщицей немного больше года, а там мы что-нибудь тебе придумаем. Например, работу диспетчера. Согласна?
  -  Да, согласна, - опять кивнула я, хотя на самом деле смутно понимала, что мне предлагают, и как это отразится на моей дальнейшей работе на комбинате. Но решила согласиться. К отпуску я все равно была не готова, а здесь на работе я буду еще и питаться в столовой.
  - Какая ты бледненькая, - трогательно сказала Людмила Ивановна. – Кушаешь плохо? И одеться тебе надо по-летнему.
  Она оглядела мой наряд – остался от пионерской формы: юбка в складку и белая блузка с короткими рукавчиками, только пионерского галстука не хватало. В нем я пришла вчера в общежитие, в нем была и на работе. Я пожала плечами. Я не знала, сколько стоит одеться по-летнему, и вообще думала только о еде. Мне очень хотелось есть.
  -  У меня есть кое-какие платья, - сказала Людмила Ивановна, - они мне малы. Я тебе принесу их. Если понравятся, то подгонишь по своей фигуре, где-то укоротишь, где-то ушьешь. 
  Я посмотрела на ее фигуру, полную фигуру тридцатилетней женщины. Не представляла, как мне может подойти ее одежда. Но выбирать не приходилось, я промолчала. 
  - Давайте попьем чаю, - предложила Людмила Ивановна. 
  - Давайте, - согласилась Роза Ильгаровна, она подписывала какие-то бумаги. 
  - Люба, сходи в отдел кадров и отдай эти докладные, но насчет своей работы табельщицей ничего не говори. Поняла? Если спросят, придешь ты завтра или нет, скажи, что придешь, чтобы пройти инструктаж по технике безопасности. А в дальнейшем,  мы скажем, что ты принята в группу гражданской обороны и будешь посещать семинары. Семинары у нас проводятся каждый день с 15 часов до 16. После работы будешь посещать. 
  У меня голова закружилась от такого количества информации. Как же я не взяла блокнот, чтобы все записать, - подумала я, подходя к отделу кадров. Я отдала инспектору, сидящей напротив двери докладные и получила у нее же свой пропуск. Как хорошо, что у меня уцелели две фотки от оформления паспорта. Я посмотрела на свое фото с печатью отдела кадров комбината на уголке, и легкая гордость охватила меня. Я работник комбината, я табельщица. 
  Я вернулась в стеклянный кабинет, мне уже налили чай и на тарелочку положили бутерброд с колбасой. Как я накинулась на еду! Женщины переглянулись.
  -  А в столовую мне можно ходить? – спросила я, проглатывая последний кусочек.
  -  Можно, конечно можно, - любезно ответила Людмила Ивановна. – Сейчас отдохни. Придет наша табельщица, она познакомит тебя с нашими помещениями и работниками. Потом сходишь в кассу за деньгами.
   Я с удовольствием откинулась на спинку стула. Мне уже не было страшно. Все как-нибудь образуется. Одна воспитательница в детдоме любила нам говорить: «Не боги горшки обжигают»  Я представляла, как боги – огромные великаны с густыми и длинными бородами обжигают горшки в огромных печах, и мне становилось их жалко, они могли обжечься. Поэтому, конечно, их освободили от  обжигания горшков, горшки обжигали худенькие мужчины и женщины, которые ничего не боялись. И я ничего не буду бояться. Ох, как много я не знала, что жизнь готовит мне в будущем. Но если бы и знала, то ничего не смогла бы изменить.
   В аквариум вошла девушка лет двадцати в легком платье, которое обтягивало животик. Именно она была табельщицей, которая уходила в декретный отпуск. Нас познакомили, и она повела меня по цеховым помещениям. 
   Все сразу запомнить я не могла, она заметила, что ничего страшного, что тоже долго привыкала и запоминала, но лучше всего людям доверять и обращаться за помощью к ним.
  -  Они тебе помогут, и ты им поможешь – сказала она с улыбкой, прощаясь со мной. Она предложила мне свой рабочий халатик и косынку, они были такие кокетливые и маленькие, прямо на меня, синие с белой отделкой. Я повесила их в уголок кабинета, где висели и другие вещи. Начальника цеха я больше не видела в этот день. Я сходила в столовую, пообедала очень хорошо, а потом получила деньги в кассе. 
   В этот день я не осталась на семинар по гражданской обороне, поспешила домой, в общежитие. Деньги я сжимала в руке. У меня не было ни кошелька, ни сумки, я не знала совершенно цен на такие вещи. И, когда увидела универмаг, обрадовалась и зашла, чтобы посмотреть на товары и что-нибудь купить. Пятнадцатый
   Как я говорила раньше, деньги я зажала в руке и вошла в универмаг, надеясь купить сумку и кошелек. Я пошла вдоль прилавков, задерживаясь то у одного, то у другого – от красоты товаров у меня глаза разбежались, мне хотелось купить все. Но, конечно, я понимала, что денег у меня не хватит, а следующая зарплата будет неизвестно когда. 
   Кошельки стоили от двух рублей до четырех, сумки (одна другой красивее) от 12 рублей до 50. Но мне нужна вместительная сумка, чтобы уложить туда и необходимые для меня вещи (как у девочек полагается косметический набор для макияжа и расческа) и купленные продукты. Я посмотрела одну хорошую сумку, но за тридцать рублей. Нет, за такую цену я не могу купить, решила я, когда на плечо мое легла чья-то тяжелая рука. Я подняла голову – рядом стоял высокий мужчина лет пятидесяти в форме. В формах я вообще не разбиралась, поэтому сердце мое от неожиданности сжалось в комок и затряслось.
  - Девочка, где твоя мама? Или ты одна?
  Я не смогла и слова выдавить от страха. Что я сделала? Почему он подошел ко мне? 
  -  Ты что немая?
  -  Ага, - выдавила я, наконец. Пусть лучше так ответить, чем никак.
  -  Понятно.
  Он поманил кого-то пальцем. К нам подошел еще один мужчина пониже ростом и моложе, но он так сильно потел, что все время доставал какую-то тряпку и вытирал  лоб.
  -  Слушай, Борька, я не могу отлучиться с поста. Но ты выведи девочку из магазина и отведи ее домой. Понял? – он подмигнул ему.
  - Да, конечно. Пойдем, девочка. 
  Тот первый отпустил мое плечо, а второй сжал плечо с другой стороны и повел меня из магазина. Я оглянулась и увидела, что первый уже отвернулся и не смотрит на нас, мы стали спускаться по лестнице на первый этаж. Я резко вывернулась, подняла ногу в своих крепких детдомовских туфлях, саданула  мужика  в одно место. Как он взвизгнул, схватился за это место и согнулся. «Падла!» - выругался он сквозь зубы.
  Но дальнейшее меня уже не волновало, я мигом слетела с лестницы и выбежала на улицу, я так припустила, что остановилась только от окрика:
  -  Люба! Люба, остановись, - звучал знакомый голос Нади, звучал, как музыка для меня.
  Я остановилась и обернулась к ней. Стояла и тяжело дышала, пока она подходила ко мне. 
  -  Люба, как рада тебя видеть, - проговорила Надя и обняла меня. Она была повыше меня, одета в летнее ситцевое платье, которое очень шло ей, а на ногах белые босоножки. Она была очаровательна  с хвостиком русых волос.
  -  Надя, как ты во время, - отдышавшись, смогла проговорить я. – Какие-то мужики пристали ко мне. Один в форме, не знаю, какой, а второй в брюках и синей рубашке. Я еле сбежала от них. Я пошла в универмаг, чтобы купить себе самые нужные мне вещи. Смотри, я получила деньги на комбинате.
   Я разжала кулак. Деньги, конечно, очень измялись, но какая разница – я же собиралась тратить их.
   -  Хорошо. Теперь тебе некоторое время не заходить в универмаг, а то мужики тебя узнают, еще отомстят. И на работу  ходи другой дорогой. Мы пойдем с тобой на вокзал и там все купим – там хорошие магазины и товары не дорогие.  Вся для дороги – так они пишут, - улыбнулась Надя.  – Кроме этого там есть и киоск хлебный, а бабушки выносят разную вкуснятину продавать – картошечку вареную, соленые огурчики, рыбку вяленую, пирожки. Тебе, пока нет посуды, лучше покупать все там. Уже готовое, купила, принесла домой и поела. 
  -  Ой! Надя, как здорово, что ты мне все объяснила. 
  Надя махнула рукой, мол, не стоит благодарностей. Она старше меня на два года, уже окончила техникум, и где-то работала. Я еще не знала, где.  
  -  Знаешь что, - продолжала она, - пойдем туда прямо сейчас. – По дороге ты мне расскажешь, что и как. Кем ты устроилась и за что получила такую уйму денег.
  Мы свернули на дорожку в парк почти у  самого общежития и пошли по аллее. Скоро показался домик станции. Мы подошли к станции и вошли в маленький киоск. Киоск был маленький, но товара там было – прямо завались!  Надя стала выбирать мне сумку и кошелек. Она выбрала сумку дешевую – за четыре рубля, но хорошо застегивающуюся сначала на молнию, а сверху еще накидывалась планка на защелке. Я до сих пор вспоминаю ту сумку, очень удобная была.  Купили мы и кошелек – матерчатый, маленький и плоский, закрываешь две половинки, и липучки скрепляют его. Всего за 50 копеек. Я с удовольствием положила туда деньги, а кошелек в сумку во внутренний боковой карман.
  -  Надя, откуда ты все знаешь? – спросила я ее с радостной улыбкой, когда мы вышли из киоска.
  -  Люба, я уже два года прожила в общежитие, и продолжаю жить дальше, только в другом.  Ладно, мои дела не так плохи. Я работаю техником в жилищно-домовом комитете в Ленинском микрорайоне, зарплата девяносто рублей. Первый год, потом будут платить сто рублей и премиальные.
  -  Здорово! – с восхищением сказала я.
  -  Проблемы, конечно, у тебя. Они год заставят тебя исполнять обязанности табельщицы с зарплатой семьдесят рублей.  И что будет потом тоже неизвестно. Но мне кажется, что не надо конфликтовать. Начнешь  возникать, жаловаться, найдут к чему придраться, и ты мигом окажешься на улице. Люба, мы будем с тобой встречаться и делать все покупки вместе. Так что при экономии денег хватит на все. Тебе надо одеться. Но сейчас первоочередное – это купить продукты и прикинуть, сколько денег тебе понадобится до следующей зарплаты.  Да еще оплата питания в столовой, оплата общежития.   Все потом. Пойдем сейчас к бабушкам, которые встречают поезда.
   Я кивнула, я была очень озадачена всем. Значит, меня обманывают? И с должностью и деньгами. Молчать? Да уж, буду молчать, чтобы не испортить все. 
   Мы вышли на платформу. Сразу у лестницы сидели на ящиках старушки, перед ними на других ящиках лежали мисочки с картошкой, даже политой маслом с укропом, соленые огурцы и помидоры, Была и рыба вяленая и соленая. Мы купили картошки миску, огурцы и несколько рыбин соленых. Потом направились в хлебный ларек, купили батон и буханку хлеба.  Картошку с огурцами положили нам в полиэтиленовый пакет, рыбу завернули в газету. Я попросила еще пакетик. Мне его продали за 6 копеек. Меня беспокоило, чтобы рыба не испачкала мою новую сумку. И мы направились в общежитие.
  -  Запомнила дорогу? – спросила Надя. – Конечно, я буду заходить к тебе почаще, и мы вместе будем ходить сюда.  Но мало ли что, ты и одна сможешь приходить  сюда за покупками. Только будь осторожна. Ты такая маленькая, нежная и хорошенькая, что легко можешь влипнуть в беду. 
  -  В какую беду? – удивилась я. – Как те мужики из универмага?
  -  Ну да. Ты только подумаешь вызвать милицию, а уже ничего не сможешь сделать. Изнасилуют, изобьют. Да и сама не провоцируй, не разговаривай с посторонними, а еще хуже, если ты начнешь угрожать.  Тогда точно беды не миновать.
  -  Надя, какая ты умная! – восхитилась я. – Как хорошо, что ты мне помогаешь. В общежитии две девушки, мои соседки, хотели мне помочь, но я совсем их не знаю. Я сказала, что не хочу быть им в тягость.
  -  Молодец, - похвалила  меня Надя. – Не отталкивай их, но и в подруги не набивайся. Ты выбрала правильную линию поведения. И вообще, не откровенничай с ними, ты же будешь их проверять. Когда они в утреннюю смену будут работать, ты будешь табелировать их. Сама понимаешь, когда они узнают об этом, то будут заигрывать с тобой, или наоборот – держаться вызывающе, чтобы подавить тебя своим нахальством. Но, ничего, не обращай внимания, не огрызайся. Я же знаю тебя, какая ты нетерпимая к хамству. Больше отмалчивайся. 
  - Да, Надя, я и сама так думала. Пусть заигрывают. Если что – скажу, что у меня голова болит, лягу и сделаю вид, что сплю.
  -  Хотя бы так. Да еще советую тебе, не ходи на завтрак. Ты можешь опоздать на работу. Вставай пораньше, завтракай дома и иди на работу.  Вот увидишь, что так лучше. Обедать будешь в столовой, ты еще растешь, тебе нужна горячая еда. 
  -  А как же ты, Надя, обходишься?
  -  У нас в общежитие хорошая кухня. Посуду нам купили. Даже чайник электрический. Все нормально. А скоро обещали комнату служебную. Так что я приглашу тебя на новоселье. Может быть к Новому году.  У вас на комбинате тоже есть служебная площадь, но как я знаю, только для технического персонала. Иначе на работу не заманить механиков и техников по оборудованию. Зарплата-то маленькая. 
  -  Понятно, - пробормотала я и подумала, как жаль, что я с техникой не очень могу работать. Совсем не могу. Боюсь все эти машины, станки. Но ничего, поживу в общежитии. Сколько же лет? Вероятно, пока замуж не выйду. А замуж…Я такая маленькая. Так что все такое со мной произойдет не скоро.  Не скоро, так думала я. Но жизнь распорядилась иначе!
  Рассказ шестнадцатый
   Уже подходя к своей комнате в общежитии, я услышала громко звучащие голоса. Открыла дверь – за столом посреди комнаты (раньше стол стоял у окна) сидели несколько девушек, в том числе и мои соседки по комнате. На столе стояла бутылка водки (вторая, первая уже пустая стояла на полу) несколько тарелок с закуской, там были и соленые грибки, килька в томате и квашеная капуста. Буханка хлеба лежала на доске для нарезки, от нее уже осталось чуть меньше половины.
  -  Здравствуйте, - сказала я, проходя к своей кровати и пихая сумку под кровать. – У кого-то день рождения? – осмелилась спросить я.
  -  Ха, ха, - развеселилась Тамара. – У нас в каждый выходной день рождения. Сегодня у меня, а потом у Светы.
  Она показала на девушку, беленькую с голубыми глазами, ее портил только нос – явно был великоват для ее овального личика.
  -  Люба, присаживайся, - пригласила Тамара. – Сейчас и тебе нальем.
  Она взяла со стола стопочку, подула в нее, и налила водки почти до краев. Стопочка явно осталась от кого-то, кто уже поучаствовал в их празднике и ушел.
  - Нет, - протянула я, краснея. – Я не пью. И совсем  никогда не пила.
  - Томка, - остановила Тамару Света. – Оставь ребенка. На ее век водки хватит.
  Они дружно расхохотались.
  -  И то верно, - уступила Тамара. – Люба, как прошел первый день на работе?
  -  Нормально, - сдержано ответила я. – Со всеми познакомилась. 
  -  Покушать купила? – спросила Тамара.
  -  Да, купила, - решила ответить я честно и достала сумку из-под кровати. Все равно ничего не скроешь. Деньги мелкие я положила в кошелек, и он лежал сверху в сумке, а остальные деньги завернула в газету по форме дна сумки и положила на дно под подкладку. Так меня научила Надя. Конечно, от воров это меня не спасет, но все-таки затруднит поиск денег в сумке.
  Я выложила на стол рыбу соленую, картошку (лучше ее съесть сегодня, чтобы не испортилась от жары), огурцы и батон.
  -  Что вы будете батон  или хлеб?
  -  Достала батон, значит будет батон, - одобрительно сказала Тамара, и хлопнула меня по плечу. – Молодец Любка. Это по-нашему.
  Остальные девушки предоставили ей полную свободу – они молчали и только хихикали на ее смешные фразы.
  - Ну, вот это допьем, девчата, - сказала Тамара, разливая водку, - и спать. Мне завтра на работу с утра. А вам?
  - Мне в вечер, - ответила Света. И они посмотрели на Марину.
  - Мне в ночь. Так что еще весь день буду отдыхать.
  - Везет же некоторым! – шутливо вздохнула Тамара, и подняла стопку водки. – За нашу новую прядильщицу, - провозгласила она. – За Любу! Жаль, Люба, что ты всегда будешь в утро, пока не подрастешь. Знаешь, как хорошо в ночь работать. Мы или кофе пьем, как все эти, что стоят над нами. Ну, ты понимаешь – начальники, ИТР, бухгалтерия. Или отпускаем друг друга поспать. Жаль на вертушке не договориться, а так и в общагу бы уходили отдохнуть. Ночь очень тяжело отработать: машины жужжат, катушки крутятся. Действуют как снотворное. Только кофе и спасаемся. Достаем натуральный кофе - арабика в зернах. Дорого, зато и вкусно и помогает работать.
  -  У меня рука устала держать стопку. Пьем? – ворчливо сказала Светлана.
  -  Пьем! – поддержали ее девушки.
  Я разделила на всех картошку, не забыла и себе положить, так как есть уже хотела.
  -  Берите рыбку, - подвинула я им рыбку на газете. 
  -  Я в магазине такую рыбку  не видела, - удивилась  Марина.  – Да и картошку с укропом тоже.
  -  Я купила у одной бабушки знакомой,  - почему-то соврала я. – Она у нас в детдоме работала, предлагала помочь с едой. Не дорого.
  -  Какая ты у нас хваткая! – Сказала Света. – Посмотрим, как работать будешь.
  Девушки переглянулись и расхохотались. Почему они смеялись, я узнала не скоро. Только, когда к нам поступила новенькая на работу. 
  Я подождала, когда их веселье улеглось,  и вставила, проглатывая кусочек картошки (уже последний) и голодным взглядом обводя стол, чтобы еще положить себе на тарелку:
  -  Бери капустку, - подвинула Марина ко мне тарелку с капустой. – Что ты хотела сказать?
  -  Я буду работать вместо табельщицы. Меня взяли на один год, пока она в декретном отпуске. А платить будут как ученице. Сказали, что иначе нельзя.
  -  Конечно, иначе нельзя! – резко сказала Тамара. – Заботятся о свое жопе. Все премии, которые полагаются табельщице, они разделят между собой.
  -  Как? – разинула я рот от удивления, чуть не подавившись.
  -  Иди к председателю профорганизации комбината, она тебе все растолкует, - сказала Светлана. – И поможет.
  -  Нет, - покачала я головой, - я еще слишком мало вешу, чтобы задираться. Потерплю немного. 
  -  Тоже правильно, - качнула головой Марина и чуть не потеряла равновесие и клюнула рыбу носом. -  Все, девчата, я готова. Я на кровать пойду. На свою пышную двуспальную кровать…
  Все захихикали. Они постоянно любили прикалываться: что у них не комната в общаге, не металлическая кровать с хилым матрацем, а отдельная квартира, джакузи в ванной, холодильник полный деликатесов и двуспальная кровать  мягкая и упругая одновременно  с пуховым шелковым одеялом. Все это были их мечты о жизни, которая когда-нибудь у них будет… 1982 год.  Как много все ждали от него, но только не Андроповского режима и не реформ Горбачева.
    Девушки разошлись,  а я еще немного посидела за столом, покушала и огурцов и капусты и рыбы. И пожалела, что не купила яиц и ничего сладкого к чаю. Да и сам чай я не купила. Что буду утром кушать?
  Но что горевать, надо убрать со стола. Я отнесла тарелки на кухню. Там было пусто. Несколько столов с чайниками и сковородками. Газовая плита. Горячая вода. Помыла тарелки в мойке мочалкой и мылом, которые были тут же. Подумала, куда же их убрать? Какой стол можно занять? И решила отнести в комнату. Потом скажут, правильно я поступила или нет.
   Утром я встала ни свет, ни заря – пол шестого утра. И уже опять хотела кушать. Вероятно, я  продолжала расти и развиваться физически. Я испытывала голод постоянно.  Пойду в столовую, решила я.
  -  Тамара, - разбудила я свою соседку, которой было на смену в утро. – Ты встаешь? Я  уже ухожу. 
  -  Господи, ну зачем в такую рань? Дай поспать, - проворчала Тамара, и отвернулась к стене.
  -  Я зайду в столовую на завтрак. Ты пойдешь со мной?
  -  Я не завтракаю. Но обедаю по полной!  Иди уж. Если что, прикрой меня. Скажи старшей по смене, что у меня горло болит. Не известно, приду на работу или нет. Поняла? Топай отсюда, дай поспать.
   У меня чуть волосы не поднялись дыбом. Я опешила: Ну, вот начинается! Прикрой. Ладно, скажу старшей, пусть будет под ее ответственность.
   Я одела всю ту же юбочку  с кофточкой (пионерский вариант), но больше мне нечего было одеть. Схватила сумку, обулась в свои замечательные детдомовские туфли и вылетела на улицу. 
  Я успела до работы сходить в столовую, ухватила свою порцию каши на молоке и кофейного напитка (цикорий с ячменем). Все равно сытно. 
  Оставила в аквариуме сумку, взяла списки работников и двинулась по кабинетам и цеху. В нашем аквариуме был на месте только начальник цеха. 
  -  Ты понимаешь, - сказал он мне, - наши женщины (он показал подбородком на столы своего заместителя и бухгалтера) задерживаются.  Их надо отметить как присутствующих. Они работали  до поздна. Понятно? Я ушел к главному инженеру. 
  Он ушел, и я ушла. Больше у меня уже не возникало вопросов. А чему следует удивляться? Кто-то работает допоздна, а проверить  я это не смогу, потому что у меня сокращенный рабочий день.  Поэтому, лучше не поднимать эту тему вопросами. Есть истина, которую я хорошо усвоила в детдоме: меньше вопросов, лучше спать будешь.
  Я вернулась в аквариум через два часа. Ходила, знакомилась, отмечала, несколько раз переспрашивала фамилии. Заместитель начальника и бухгалтер уже были на своих рабочих местах. Я поздоровалась с ними. Они встретили меня радушно.
  -  Любочка, как ты? Все понятно?  Обращайся, мы всегда тебе поможем.
  Я поблагодарила и села за свой стол, надо было составить сводку бухгалтеру.  
  Отдавая ей сводку, я спросила:
  -  А дальше куда пойдут  эти сведения?
  -  А дальше я составлю список на машинно-счетную станцию, чтобы они ввели информацию на перфокарты и выписали аванс за первую половину месяца. А в конце месяца я отдам им список работников, отработавших с 15 по 30 число. Они начислят всю зарплату. Примерно так. 
  -  Но у нас на комбинате еще есть цеха?
  -  Есть еще два цеха, и у каждого такой же порядок.
  -  О! – протянула я, слов у меня не нашлось.
  Роза Ильгаровна посмотрела на меня и улыбнулась, а Людмила Ивановна достала свою сумку и протянула мне пакет. В газету были завернуты три летних платья. Два штапельных и одно даже шелковое. 
  -  Бери, - сказала Людмила Ивановна. – Дома померяешь, решишь, что надо переделать и поработаешь над ними. Шить умеешь?
  -  Научусь, - сказала я, желая ее успокоить, что ее платья мне пригодятся, что их буду носить. А сама сразу решила,  что носить я их не буду. Хоть голышом ходить, но не в этих платьях.  Они мне сразу не понравились. Но пакет я аккуратно положила в свою новую сумку.  После обеда, я с ними вежливо попрощалась и ушла.  Начальника цеха я не видела больше. Возможно, что у него много обязанностей, чем сидеть в аквариуме и слушать двух женщин, как они жалуются на своих свекровей и детей.
   Я прямиком пошла на станцию, там я купила пол литровую банку молока козьего и десяток яиц, и осторожно поставила их в сумку. Я решила заняться своим питанием и кушать здоровую пищу. Насколько мне помнилось, мама считала, что самое  полезное – это козье молоко и яйца.
  Рассказ семнадцатый
  Прошла неделя или больше, когда Тамара пришла с работы и кинула мне сверток.
  -  Возьми. Начальник передал тебе, - сказала она.
  - Начальник? – удивилась я. – Я видела его на работе, он мне ничего не сказал.
  - Конспирируется, - скривив губы, процедила Тамара. – Не хочет, чтобы эти две мымры там у вас что-то знали. Подошел ко мне в раздевалку, когда я уже собиралась домой, отдал пакет. И прошептал мне на ушко: По секрету, Любаше. Дочкины вещи, пусть носит.
  - Дочкины вещи? – еще больше удивилась я.
  - Ну да. Его дочка погибла не так давно на переезде – бежала на электричку и попала под поезд.
  - Какой ужас.
  - Еще бы. Весь комбинат был в шоке, переживали за него. А жена, говорят, чуть не свихнулась. Но вот уже год прошел, он стал спокойнее и решил тебе ее вещи подарить. Посмотри, что там.
  Я развернула пакет: два летних платья, колготки совсем новые и босоножки. 
  - С ума сойти! – ахнула я. 
  - Ага! Только не сходи. Живи дальше и пользуйся. Кстати, в шкафу  что за платья лежат, в газету завернуты?
  - Мне бухгалтер принесла, посоветовала перешить. Но я не буду с ними возиться. Тамара, посмотри – что тебе подойдет, то и бери себе.
  - Сейчас гляну и примерю, - решила она.
  Тамара достала сверток из шкафа, а я тем временем стала мерить платья и босоножки. Платья были выше колен, но не намного, и свободны в талии. Босоножки спадали, но я проколола дырочку на ремешке и затянула его туже. Вроде нормально, если не бегать, тогда могут и свалится. Но лучше такая одежда, чем совсем ни какой. Я юбку с блузкой застирала, но еще не до дыр. Стираю на ночь, а утром под утюжок и натягиваю на себя на работу. 
  -  А что! Тебе не плохо! – сказала Тамара, оглядывая меня своим прищуренным взглядом. – Купи ремешок тоненький черный или белый и одевай его поверх платья. Будет новый изящный стиль. На это лето хватит. А там видно будет, что тебе носить.
  Тамара рассмотрела платья и вынесла свою оценку им:
  - Штапельные носить не буду. Надо нашей уборщице тете Кате предложить, а шелковое платье возьму. Длинное, но я его сейчас укорочу.
  Она решительно расстелила платье на столе, достала ножницы, и ловко подгибая край на три – четыре сантиметра, подрезала его. Потом достала коробочку с нитками и иголками. 
 - Смотри, - обратила она мое внимание, - у нас только черные и белые нитки. Платье светлое, и я возьму белые нитки. Подошью край вручную. Вас учили шить?
  - Только на швейной машинке, - ответила я, присаживаясь рядом с ней. – Покажи, как ты будешь подшивать.
  Тамара ловко оторвала нитку от катушки, продела в иголку и стала класть стежок за стежком, она даже не приметала, подгибала край точно на нужную высоту. 
  -  Здорово! – восхитилась я. – Я плохо шью. Мне говорила учительница по труду, что у меня руки не оттуда  растут.
  Я рассмеялась. 
  -  Да все оттуда! – сказала Тамара. – Я тебя научу. Будешь и шить и вязать. 
  На следующий день я пошла на работу в обновках. Шла, а сама думала – надо отблагодарить его или нет. Он хотел, чтобы его подарок остался секретом, тогда не надо.
  В аквариуме, как всегда он был один. Вот он, удобный момент, сейчас скажу ему «Спасибо».
  Он не посмотрел на меня, взял папку из сейфа и пробормотал:
  - Я ушел к главному инженеру.
  - Илья Георгиевич, можно на минутку? – остановила я его. 
  - Что случилось? Мне некогда, - он, наконец, поднял глаза на меня, - вы сегодня хорошо выглядите. Это новые вещи?
  -  Илья Георгиевич, это вещи, которые вы передали вчера Тамаре. Я очень благодарна  вам.
  - Не за что. Я даже не знал, что в пакете. Жена попросила отдать вам. 
  - Откуда она узнала обо мне? – удивилась я.
  - Приходила ко мне на днях, и заметила вас за работой над сводками. Вы не видели ее. Расспросила меня, и огорчилась, что вы ходите в такую жару в юбке с блузкой. Вот и собрала кое-какие вещи. Остались после дочки. 
  Он смутился почему-то, спрятал глаза, может быть они были полны слез, и вышел из аквариума. Навстречу ему попались наши женщины – его заместитель и бухгалтер. Заметно было, что он что-то буркнул и торопливо вышел из цеха. Я натянула халатик и косынку, схватила свои списки и помчалась по коридору вдоль машин. Женщины вслед мне что-то сказали, я поздоровалась с ними, даже не задержавшись.
  После обеда они были так заняты, что не обратили внимания на мой наряд. «Вот и хорошо!» - подумала я и направилась к проходной. На улице у входа меня ждала Надя.  
   - Люба, привет! – она подошла ко мне и критически оглядела. – Поздравляю с обновками. Дорогие?
  - Нет. Подарок. Надя, мне надо ремешок купить для платья. Видишь, как оно болтается на мне? 
  - Пойдем в универмаг.
  - А дядьки? – напомнила я ей.
 - Да, они уже забыли о тебе, - успокоила меня Надя. – И выглядишь ты  уже иначе, вместо косичек конский хвост, вместо юбки и туфель платье и босоножки. Кроме этого, нас двое. Пойдем.
  Мы вошли в универмаг. Кроме пояса я хотела посмотреть кое-какие мелочи из нижнего белья. Надя помогла мне найти нужные отделы, и мы купили недорогой поясок. Я сразу его и одела. Но, чтобы затянуть, не хватало дырочек на ремешке. 
  -  Ничего, - сказала я Наде. – дома проколю дополнительные дырочки.
  - Как тебе идет, - восторженно сказала Надя. – Люба, у меня сегодня зарплата, пойдем в кафе, угощу тебя мороженым.
  - Мороженым! – у меня глаза загорелись от радости.- Скажи, Надя, а у вас в общежитие девушки пьют? – спросила я по дороге.
  - Пьют? – переспросила Надя. – Ты имеешь в виду вино и водку?
  - Ну да. Мои соседки каждый свой выходной напиваются. Примерно через каждые шесть дней. Выходной у них по графику.
  - Кто-то пьет, - хмуро ответила Надя. – А кто-то совершенно ни капли не употребляет. Видишь ли, парни не любят пьяниц среди девушек. Они их сторонятся, потому что и сами боятся, что если начнут пить с ними вместе, то станут алкоголиками. Поэтому девушки, которые стремятся выйти замуж, соблюдают порядок. Не пьют! И парни охотно с ними встречаются. 
  - Но и среди мужчин есть пьющие, - возразила я. – Если такой парень нравится, то трудно сдерживать себя. Они заставят девушку пить за компанию.
  - Люба, - улыбнулась Надя, - откуда ты это знаешь? 
  - Да так, слышала, - ответила я, занимая место за столиком рядом с Надей. К нам подошла официантка и приняла заказ на мороженное и кофе.
  -  С ума сойти! – восхитилась я, оглядывая кафе. – Здесь, наверное, очень дорого. Надя, зачем ты привела меня сюда. Я буду стесняться.
  -  Люба, кушай и пей кофе. Не стесняйся, - подбодрила она меня.
  Мы принялись за пломбиры. Я боялась накапать на платье и без конца вытирала губы.
  - Люба, ты знаешь что-нибудь о брате, о маме?
  - Нет, - печально ответила я. – Ничего. Они меня не искали, и я их тоже. Наши дороги разошлись.
  - Напиши все-таки брату, - посоветовала Надя. – Он был очень привязан к тебе. Узнай, как ему живется, подбодри его. 
  -  Ты права, Надя, - согласилась я, - но куда же мне написать? Его перевели в Самару. Но адреса у меня нет.
  - Напиши в городское управление по делам несовершеннолетних. Так и напиши на конверте: г. Самара, Управление по делам несовершеннолетних. Не бойся, письмо дойдет. Если хочешь, мы прямо сейчас пойдем на почту и вместе напишем письмо. 
   Я согласилась. Надо попробовать найти Кирилла. С родной душой мне будет легче. 
  На почте мы купили почтовую бумагу и конверт с маркой. У Нади очень красивый почерк, она написала письмо за меня. Указала в запросе мой год рождения, имя, отчество и фамилию, мой домашний адрес, а потом все данные брата. Письмо она вложила в конверт, заклеила, надписала адрес и опустила в почтовый  ящик. Я наблюдала с восторгом – как здорово, что у меня есть Надя, и что она помогает мне.
   Когда мы прощались недалеко от общежития, Надя попросила меня:
  - Люба, можешь дружить в общаге с кем хочешь, но прошу тебя, не пей с ними. Ты не заметишь, как втянешься, и жизнь твоя пойдет под откос. Потеряешь не только человеческий облик, но и работу, и свое место в жизни.
  -  Надя, - я обняла ее. – Не бойся за меня. Я не могу пить. Меня тошнит даже от запаха водки. Никогда не буду пить. 
  Так я зареклась почти в торжественной обстановке. Надя улыбнулась и пошла от меня прочь. Я смотрела ей вслед, пока тоненькая фигурка не исчезла за углом. Кто же знал, что я вижу ее в последний раз.
    Рассказ восемнадцатый
    Прошло недели две. За всем тем, что происходило со мной, я как-то не обратила внимания, что Надя давно не заходит. А со мной вот что было: Георгий Ильич приносил мне книги Аркадия Гайдара. Я читала и незаметно поняла, что это интересное занятие. Те книги, которые рекомендовали в библиотеке детского дома – для классного чтения, для внеклассного чтения, не привлекали меня. Не знаю, почему. Но Аркадий Гайдар – его книги, и фильм «Начальник Чукотки» сразу вспомнился, мне очень понравились. Особенно «Судьба барабанщика». Как это здорово, что обычный мальчишка, как я и мои сверстники, оказался таким молодцом, раскусил шпионов и справился с ними. Я прочитала вторую книгу «На графских развалинах» и подумала, что давно не видела Надю, а так хотелось поделиться с ней о прочитанных книгах.
   Самое неприятное, что я не знала, где она живет, где работает. У меня не было ее адреса. Может быть, мне милиция поможет? Мои соседки заметили, что я чем-то озабочена. Марина села рядом со мной и взяла за руку:
  -  Что ты все молчишь, Люба? Что случилось?
  -  У меня подруга пропала, с которой мы выросли в детдоме. Не знаю, что делать, как заявить о ее пропаже.
  -  Ну, сразу и пропала! Может быть замуж вышла? 
  -  Нет, она еще маленькая. Семнадцать лет. Да и сказала бы она мне. Такое не сразу происходит. А она говорила только о том, что к новому году получит комнату служебную. Собиралась пригласить меня на новоселье.
  - А может быть, она уже получила? Где она работает?
  -  В каком-то жилищном хозяйстве, работает техником.
  -  Жилищное хозяйство! Ничего себе. Думаю, в нашем городке их порядка двадцать или больше, - посетовала Марина. – Знаешь что, пойдем в милицию. Ты же знаешь ее дату рождения, имя, фамилию. Попросим уточнить, где она живет. У них на всех сведения есть. Так положено.
  -  Пойдем, - я встала и стала собираться. – Паспорт надо брать?
  -  Возьми на всякий случай. Я свой не буду брать. Скажу, что я с тобой.
  - Ой! Марина, спасибо тебе. Одна я бы не пошла. Боюсь их до смерти.
  -  Ничего, Любушка, все будет нормально. Найдем твою Надю.
  Мы пошли в ближайшее отделение милиции. 
  -  Здравствуйте, - поздоровалась Марина с первым же милиционером. – Не скажите, куда обратиться для поиска пропавшего человека?
  -  Идите, - ответил он, гася сигарету, - к дежурному, там напишите заявление, укажите все данные человека. 
  Мы подошли к дежурному, который сидел в кабинете с окошечком в дверях. Марина просунула голову в окошечке:
  -  Нам надо заявление написать о поиске пропавшего человека. Девушки. Ей семнадцать лет.
  -  Давно пропала? – равнодушно спросил он.
  -  Дней десять назад, - ответила я, просовываясь в окошечко.
  -  А что раньше не обратились? – удивленно спросил он. – У нее есть родные?
  -  Нет, мы детдомовские. И живем отдельно, и работаем в разных местах. Так получилось.
  -  Ваш паспорт, - скомандовал он.
  Я подала свой паспорт. Он полистал его, задержался на фото, еще раз полистал, посмотрел регистрацию – штамп, что я зарегистрирована в общежитии прядильно-ткацкого комбината.
  -  Ладно. Скажите мне ее имя, фамилию, возраст и адрес.
  -  Дело в том, что я не знаю ее адрес. Мы встречались всегда у меня. Она живет в другом общежитии от какого-то жилищно-коммунального управления. 
  -  Дорогие, что же вы мне голову морочите! Иди туда, не зная – куда… Детский сад. 
  -  А кто же еще сообщит о ее пропаже, как ни я, ее подруга? – возмутилась я. 
  - Но больше ни от кого заявления не было. Ни от детского дома, ни от общежития. Значит, все с ней нормально.
  -  Товарищ милиционер, - взмолилась я, - помогите мне найти ее. Вам проще узнать ее адрес. У вас же на всех сведения есть.
  -  У меня не отдел Горсправки! – заявил милиционер.
  -  Знаешь что,  дорогой, - сказала Марина, отодвигая меня от окошка, - если ты не можешь помочь людям, то скажи, пожалуйста, кто у вас старший? К кому мы можем обратиться?
  - Я тебе, шалава, не дорогой, - огрызнулся дежурный. – Нужен тебе старший – смотри у двери объявление, кто и когда принимает! И топай отсюда. Иначе задержу за оскорбление офицера.
  -  Ах, ты! – но Марина сдержала себя и не выругалась, хотя обычно в общаге она чешет языком - будь здоров! Любого мужика может в сквернословии за пояс заткнуть.
   Мы вернулись к входной двери и прочитали расписание приемных часов. Мы решили пойти к заместителю начальника милиции. Тем более, что прием начинался через несколько минут.
  Возле его кабинета была большая очередь. Мы спросили, кто последний, и отошли, чтобы обсудить все. Решили, что не надо говорить, что она работала в жилищно-коммунальном управлении. Скажем только ее имя, фамилию и дату рождения. Пусть ищут нам ее по фамилии. Через час подошла наша очередь. Марина два раза выходила покурить, а я совсем измучилась, слушая разговоры в очереди, мне рисовались разные ужасы пропажи Нади. 
   Заместитель начальника милиции внимательно выслушал нас, записал все данные, потом спросил:
  -  В больницы не обращались? Или в морг?
  Меня бросило в жар.
  -  Нет, не обращались, - пролепетала я. Марина сочувственно сжала мой локоть.
  Он поднял трубку и позвонил кому-то:
  -  Нет никаких сводок о девушке лет семнадцати, брюнетка, среднего роста?
  -  Так! – он слушал и что-то помечал на листке бумаги.
  -  Значит так, милые женщины, - начал он говорить,  опустив глаза и как-то смутившись, - в последние десять дней по скорой таких девушек не привозили в больницу. Но есть и такое сведение – поезд сбил какую- то девушку. Она находится в морге. Никто не искал ее, не приходил на опознание. Вот адрес морга.
   Он протянул листок с адресом. Я была на грани полуобморока. Девушка попала под поезд! Не может быть, чтобы это была Надя.
   -  Если девушка не ваша родственница, то возвращайтесь. Я подумаю, что можно еще сделать в ее поиске.
   Мы встали, Марина поддерживала меня за спину. Меня трясло, а ноги дрожали от волнения и дурных предчувствий.
   В пять часов вечера мы уже были в морге. Там закончился прием. Но должен же кто-то находиться там! Марина оставила меня на улице, а сама вошла в морг.
   Она вышла очень быстро. 
   -  Тебе лучше ее не видеть, - сказала она дрожащими губами. – Там нечего опознавать. 
   -  Как нечего? – глупо спросила я.
   -  Вот так! Зайдем посмотришь ее вещи. Определишь, ее это вещи или нет.
   Мы вошли. Сразу в коридоре дежурный санитар выложил перед нами окровавленные вещи (вернее, лоскутки) и сумку. 
   -  Вот все, что есть. Ее?
   Как только я увидела ее сумку, то сразу поняла – ее! 
   -  Документов не было. И никто не разыскивал ее. Возможно, она спешила на поезд. И все просто думают, что она уехала. 
   -  А деньги? Билет? – решительно спросила Марина, уставившись своими черными глазами прямо ему в зрачки. Но он не смутился.
   -  Может быть, и были. Но приходил следователь, все занес в протокол и вещь доки забрал. 
   -  У вас сохранился протокол? – резко продолжала Марина.
  -  Да. 
  Санитар подошел к письменному столу и достал из ящика листок.
  - Пожалуйста, смотрите.
  Мы стали читать протокол: было записано место происшествия, окончательный диагноз – смерть от наезда поезда. И все! О вещах ни слова. 
   -  Значит, вы опознаете ее? 
   -  Да, - еле смогла сказать я.
   -  Вещи заберете? – поинтересовался санитар.
   -  Зачем? – возмутилась Марина. – Самое ценное вы разделили со следователем. А лохмотья отдаете! Пойдем, Люба. 
   -  Подождите! – остановил санитар. – Продиктуйте ее имя и фамилию, возраст. 
   Марина уже выучила их наизусть, продиктовала ему, взяла меня за руку и увела.
   - Люба, поплачь. Тебе станет легче. Ты уже ничем не сможешь ей помочь. 
   -  А хоронить?
   -  Не беспокойся. Они сами захоронят бедняжку. Это дорого стоит.  Мы с тобой сходим в церковь и поставим свечку за помин ее души. Вы крещенные?
   -  Ну, кто же нас крестить будет, - покачала я головой. Хотя внутренне засомневалась – может, и крещеные, но ничего не знаем об этом. Надя ничего не знала об этом, как и я.
  -  Ничего, я тебя окрещу в церкви, буду твоей крестной. А мой парень – твоим крестным отцом. Согласна?
  В тот момент я на все была согласна. Мне было так страшно, тоскливо, что я даже не обратила внимание на то, что у Марины есть парень. Я никогда не видела его. Вполне возможно, что они встречались где-то за пределами нашего общежития. 
   Только через некоторое время я узнала, что все девушки из нашего общежития знакомятся с курсантами, которые проходят практику в воинской части. Это считалось очень перспективно – познакомится с курсантом (не с солдатом), завязать с ним отношения, выйти замуж и уехать из нашего городка, где проживало более 60% женщин, и где выйти замуж было весьма затруднительно.
    Дома я плюхнулась в кровать, повернулась ко всем спиной. Мне необходимо было переварить эту страшную новость. Переварить в одиночестве. Я слышала, как Тамара с Мариной пошептались. Потом кто-то подошел ко мне и накрыл покрывалом. Я поджала коленки. Никаких мыслей, предположений, куда собиралась ехать Надя. У нее была единственная родственница Ольга Викторовна. А где она живет, я не знала. Мне было очень тяжело, слезы рвались из глаз, и тихо катились по щекам. Так я и уснула с солеными потоками.
 Рассказ девятнадцатый
  Последующие события дали мне возможность предположить, почему погибла моя Надя. Но я расскажу все по порядку.
  Жизнь продолжалась. Я ходила на работу, начальник цеха и его жена  по-прежнему благоволили ко мне. Приближалась осень, и его жена несколько раз приходила к нам и внимательно осматривала меня. Думаю, она думала, во что бы меня одеть на осень. И мои предположения оправдались. Уже в конце сентября, когда осень еще не наступила, было тепло, но листья медленно желтели и опускались на землю то от ливневых дождей, то от ветров, начальник передал мне рано утром, когда женщины еще не пришли на работу, пакет и показал на раздевалку, чтобы я отнесла его туда. Не успела я отнести его и положить в свою сумку, как его заместитель Роза Ильгаровна и бухгалтер Людмила Ивановна ввалились с шумными разговорами в аквариум. Они разрумянились от ходьбы, со вздохом уселись за свои столы и взглянули на меня. Я уже была в халатике и косынке, взяла свои списки и выскочила из аквариума. Мне нравилось ходить по кабинетам, участвовать в жизни всех служб и приветливо махать рукой женщинам, внимательно обходящих машины. Если кто-то не приходил на работу, то его заменяли присутствующие, делили между собой  участок. Конечно, это было нелегко, но опытные прядильщицы справлялись с дополнительной работой. Если не хватало двух-трех работниц, то вызывали кого-нибудь из другой смены. 
   Я никого не покрывала, как опасались мои начальницы, решение возлагала на старшую смены, именно она решала, внести отсутствующую в список работающих или нет.
   В общежитие время от времени девушки уезжали. И нашу комнату не обошла такая судьба – Марина вышла замуж за своего парня и они уехали в Ленинград. Но до отъезда они успели окрестить меня. В церкви в торжественной обстановке я была в белой рубашке и с венком из живых цветов, я стояла возле купели в форме ракушки, а батюшка ходил вокруг меня с кадилом. Он во время церемонии красивым голосом пел молитву, а в конце одел мне на шею крестик на шнурке, и подал руку для поцелуя. Я прикоснулась к его нежной белоснежной руке своими дрожащими губами. Рубашку и крестик мне подарила Марина. Она объявила мне, что теперь мы связаны обрядом крещения, и она отвечает за меня, как мать. Ее парень стоял рядом и растеряно улыбался, не сводя с нее глаз. Заметно было, что он влюблен в нее.   А через некоторое время они уехали. Мне было жаль расставаться с ними. Марина обещала пригласить меня в гости, когда жизнь у них войдет в нормальную колею.
     Я уже привыкла жить надеждами, добавилась еще одна – дождаться приглашения в Ленинград, посмотреть город и погостить у крестных.
   Тамара очень скучала без Марины, пьяные сходки без Марины ее не устраивали, она не стала никого приглашать на застолья по выходным дням. Так как она умела шить, то и занялась шитьем. Заняла денег у девчат и купила швейную машинку, импортную машинку с электроприводом, ее легко было ставить на стол, пошить, а потом убрать в чемоданчик. Но нас осталось двое в комнате, и машинка скоро перестала убираться в чемоданчик. Тамара брала заказы у своих девочек и за небольшую оплату шила им платья, брюки, костюмы. Ткани натуральные из хлопка продавались в магазине при комбинате, стоили они немного дешевле, чем в универмаге. Я никогда не ходила в этот магазин, шить не умела, и как-то учиться у Тамары не хотелось. Мне было приятнее сидеть дома после работы с книжкой, или ходить к соседним девочкам, смотреть телевизор. Я понимаю, что очень ленилась чему-то учиться. Но так сложилась жизнь, в детском доме не очень прилагали усилия, чтобы научить нас чему-то. Как я уже говорила – в детдоме не хватало средств на материалы, чтобы учить нас шить, клеить (при переплетном деле), готовить еду. Мы все постигали теоретически. А это было очень скучно и быстро забывалось. 
   Поэтому, когда девушки приходили к Тамаре, чтобы что-то заказать, я уходила из комнаты. Мне пока ничего не надо было шить – меня обеспечила вещами жена начальника цеха. 
  Дома я развернула сверток и ахнула от радости. Даже моя печаль от потери подруги  куда-то улетучилась. Там были брючки, нижнее белье, юбка из ткани шотландки, жакет теплый шерстяной и почти новый. Я все померила. Вещи были немного великоваты, но не малы же! Я же еще расту. Если буду бережно относиться к вещам, то мне их надолго хватит. Тамары не было дома. Она была во вторую смены до 9 часов вечера. Я убрала вещи в шкаф и села у окна. Я уже читала не Гайдара, а Марк Твена, книгу про Тома Сойера. Нравилось ужасно. 
   Погрузившись в переживания Тома Сойера, я незаметно задумалась о происходящем со мной. Я пыталась найти брата, но ответа пока не получила. Я по-прежнему ничего не знала о маме и ее троих детях. Теперь, когда я выросла, не надо ли подать им весточку обо мне. Я теперь не нуждалась в их опеке, деньгах, и мне очень хотелось показать им, что я могу жить и без родственников. Как мне не хватало Нади, она бы подала мне отличную идею, как написать запрос, и куда его отправить, чтобы найти моих родных.
   Так под действием этих мыслей, я закрыла книгу, взяла сумку и пошла на почту. Надо бы узнать там, куда следует написать запрос, чтобы разыскать своих родных. На почте был обед, тогда я свернула на станцию. Решила купить что-то из продуктов у старушек. Молока и яблок. Овощи я не покупала, потому что с салатами мне было не интересно возиться. А в обед на комбинате всегда могла взять порцию салата из свежих овощей со сметаной или подсолнечным маслом. Я купила и пол литра молока и яблок, рассчиталась со старушкой, и повернула к хлебобулочному ларьку. Надо было пройти мимо платформы и переезда. Откуда-то взялись два здоровых мужика, взяли меня с двух сторон  под  локоть, и я в ужасе узнала их. Это были те самые мужики из универмага.
   -  Девочка, - сказал тот, который был в форме, - ты почему ходишь здесь одна? Без мамы? Занимаешься  проституцией? 
   - Тебе придется пройти с нами, - вставил второй (пониже ростом и постарше), - чтобы мы составили протокол о твоем недостойном поведении. Пусть твоим поведением займется милиция и комитет по делам несовершеннолетних. 
   -  Нет, пустите меня! – закричала я что было силы. Я хотела привлечь внимание прохожих или пассажиров, в конце – концов, старушек, которые сидели со своим товаром здесь же рядом. Но кто-то посмотрел в нашу сторону и отвернулись, делая вид, что их это не касается.
   - Что ты кричишь? – просипел первый мужик, недовольно оглядываясь. – Никто не вмешается. Мы следим за порядком здесь на станции. Пойдем же.
  Но я поджала ноги и повисла на их руках.
   -  Черт! Тяжелая, - проворчал один.
   Неожиданно они отпустили мои руки, и я рухнула на землю, но тут же вскочила и бросилась к переезду. Прямо на меня устремился поезд. Он загудел, затормозил, но его скорость была еще очень велика, он наехал бы на меня, если бы я не остановилась в одном метре от рельсов. И я все поняла – вот как произошло и с Надей. Они пристали к ней, а когда она дала им отпор, то тоже отпустили ее. И она попала под поезд.
   - Беги, беги, девочка, поезд как раз предназначен тебе! – сказал один.
   - Одной больше, одной меньше, - добавил второй и противно улыбнулся.
   Я уже стояла к ним лицом и спиной к поезду и молилась, чтобы не оступиться и не упасть на поезд. Я боялась, что они приблизятся ко мне и подтолкнут меня на поезд. Но они застыли в удивлении, не ожидая, что я сумею остановиться.  Как только поезд остановился, я подняла такой крик, какой поднимают люди, когда оказываются в безвыходном положении.
   - Люди добрые! – закричала я не своим голосом. – Посмотрите на этих людей, они погубили мою подругу, и возможно, не только ее. Позовите милицию! Они пристают к девушкам! Отводят их куда-то и издеваются над ними. А девушки, спасаясь от них, попадают под поезд!
   Прохожие и пассажиры, вышедшие из вагонов, остановились в недоумении, а одна женщина неожиданно подскочила ко мне и встала рядом:
  -  Изверги! – сказала она. – Я все видела и тогда и сегодня. Могу подтвердить в милиции. Не дам девочку в обиду.
  Народ остановился, и удивленно смотрели на нас. К нам приближался милиционер, мужики стали испуганно озираться, ища лазейку для спасения.
  Все люди сгрудились вокруг нас.
  -  Не выпускать их! Сволочи, - сказал какой-то мужчина. – Я видел прошлый раз, как погибла девочка. Но, дурак, не придал этому значения. 
  К нам подошел милиционер.
  -  Что происходит, - спросил он, проходя в круг к мужикам. Те неожиданно бросились на колени.
  -  Да, да, мы виноваты. Но мы не хотели. Мы шутили, - проговорил первый в форме. 
  -  Слушай, Синельников, ты опять за старое взялся? – Строго сказал милиционер. – Ну, теперь пощады не жди.
  Он скользнул взглядом по второму и ничего не добавил. Достал наручники и нацепил их на первого.
  -  Вставай, - сказал он второму, – пойдешь тоже за компанию.
  -  Нет, нет! – сказал второй. – Я не виноват, я ни в чем не участвовал. Это все он! 
   Но их распри я уже не могла слушать, хотела уйти, но милиционер задержал меня.
   -  Вы тоже пойдете с нами для дачи свидетельских показаний. Кто еще может что-то сообщить по этому делу?
   Мужчина и женщина присоединились к нам. Народ стал расходиться, а нас милиционер привел в отделение. Он составил протокол. Потом повернулся ко мне:
   -  А ваши данные кто может подтвердить? 
   У меня пронеслось в голове: Марины нет, Тамара на работе. Кто? Укажу своего начальника, неожиданно решила я. Он авторитетное лицо.
   Я назвала имя и фамилию своего начальника, и сообщила телефон. Лишь бы его застали на месте. Он обычно занят у главного инженера. Телефон главного инженера я не знаю. И вот какая удача – его застали в аквариуме. 
   По разговору я почувствовала, что он разволновался. Милиционер тоже изменился в лице, потом сказал мне:
  -  Какой он у вас нервный. Сейчас приедет.
  Прошло минут пятнадцать, и в кабинет вошел мой начальник Георгий Ильич.
  Милиционер указал ему на стул, и подал протокол. 
  -  Так как девочка несовершеннолетняя, то должен кто-то представлять ее интересы и подтвердить ее слова. Вы согласны?
  Когда Георгий Ильич дочитал до конца страницы, то на него было страшно смотреть.
  -  Где этот изверг? Я придушу его собственными руками.
  Боже мой, подумала я, его дочка, возможно, погибла тоже при таких же обстоятельствах. Я в ужасе смотрела на него, чувствуя, что тоже меняюсь в лице. 
   Милиционер удивился его реакции, и стал невнятно лепетать:
   -  Да я во время подоспел. С девочкой все в порядке. Не волнуйтесь так!
   -  С это девочкой, слава богу, все в порядке. Но с другой случилось несчастье. Ее больше нет, - посинев от волнения, прохрипел Георгий Ильич.
   -  Мы разберемся, - пообещал милиционер и налил воды сначала моему начальнику, потом себе. Он выпил воду одним залпом. – Мы хорошо его знаем. Он уже сидел за приставания к несовершеннолетним пять лет. Недавно вышел на свободу, года полтора назад. И опять сорвался.
  -  Его изолировать надо на всю жизнь! – закричал Георгий Ильич. – А лучше расстрелять без суда и следствия.
  -  Может быть, вам скорую вызвать, - заботливо сказал милиционер.
  -  Нет, не надо, - Георгий Ильич встал и приблизился к лицу милиционера, - я прослежу за каждым шагом твоим и этих педофилов, я проконтролирую, чтобы их надолго засудили!
  -  Ну да, ну да, - подтверждал милиционер. – Я с вами согласен.
  Георгий Ильич взял меня за руку, провел рукой по волосам и вывел из милиции. Его ждала машина. 
  -  Люба, я вас подвезу до комбината. Мне еще надо в цех. А ты пойдешь домой, и никуда не сворачивай. Хорошо? 
  -  Да, да. Конечно, - сказала я.
  Уже дома я рассеяно достала покупки и поставила на стол. Как все обернулось. Я обнаружила совершенно случайно преступников, которые погубили дочь начальника и мою Надю. Вот она рука провидения. Я налила в стакан молока и залпом выпила, стуча зубами по краю стекла, как милиционер выпил стакан воды. Как там начальник? Ему могло стать плохо, а еще есть жена. Он как-то упомянул, что у нее больное сердце. Я взяла крестик в руку: «Господи, помоги им!»
  Рассказ двадцатый
  Утром на следующий день после тех жутких событий, когда меня чуть не загнали под поезд, начальник попросил меня, никому ничего не рассказывать об этом случае. Я, конечно, обещала. Он явно  хотел, чтобы не пошли слухи об этом случае, чтобы слухи не дошли до его жены. Боялся за ее здоровье. Не знаю, как там проходил суд, меня никто не вызывал в милицию, а сама я была очень осторожна и не напрашивалась. Не  хотела усложнять себе жизнь. 
  Осень промелькнула, как один дождливый миг, в конце октября выпал первый снег. Я растеряно смотрела на белое покрывало на улице. Мне нечего было одеть на ноги. С тех денег, что я получала,  я ничего не отложила, а сапоги самые дешевые  стоили 50 рублей, но можно было купить ботинки суконные  на байковой подкладке за 18 рублей. Я пересчитала деньги в кошельке, надо оставить до зарплаты, для оплаты за питание и за общежитие, оставалось 25 рублей. Старушки на станции выручат, они уже привыкли ко мне, даже жалели, делали скидки, молоко продавали по 15 копеек, а яйца за 60 копеек за десяток. Мясо и колбасы я не покупала, дорого и не вкусно. Не приучили меня к мясу и колбасе, у нас тушенка была иногда с картошкой, вот это я и любила или сосиски с квашеной капустой. На сладкое я покупала мороженое, булочки с джемом и конфеты Мечта. Но если денег не хватало, то легко отказывалась от этого.
   Так что, купила я ботинки суконные, решила, когда подкоплю деньги, то куплю сапожки кожаные. 
   Пальто носила еще детдомовское и шапочку из вяленой шерсти оттуда же. Приближался новый год, но с деньгами у меня так ничего и не решилось. Может быть, я не умела копить, или зарплата была так мала, что откладывать было нечего. Тамара стала такой популярной портнихой, что даже из города приходили девушки и просили сшить им платье. Она пыталась дать мне несколько простых поручений (с обещанием поделится выручкой), например, подшить низ у платья, юбки или обработать швы на машинке. Но после первого же опыта махнула на меня рукой и больше ничего не поручала.  Когда я шила, то так стягивала ткань, что казалось, резинку продернула через изделие, и расправить не было никаких сил.
   - Боже мой! – всплеснула руками Тамара. – Как тебе это удалось? Так испортить ткань…
  -  Тамара, - удручено оправдывалась я, - я говорила тебе, что у меня руки не оттуда растут.
  -  Может быть, - покачала головой Тамара, разглядывая меня. – Вроде все на месте, и ручки и ножки – дай Бог каждому! Но руководить ими ты не умеешь. В каком же детдоме ты росла?
  - Два года в пензенском, и пять лет здесь в городском, - ответила я, пожимая плечами. 
  -  Кошмар! Ничему не научили ребенка! – расстроилась Тамара.
  И больше она ко мне не обращалась. Я убиралась в комнате, иногда на кухне и в ванной, стирала белье, ходила в прачечную, чтобы сдать в стирку наше постельное белье, но поняла, что к другой работе у меня способностей нет.
  Удивительно, что с работой табельщицы я справлялась. Но там ничего особенного не было. Отметить списки присутствующих, заполнить сводный табель для бухгалтера, а та уже относила его на машинно-счетную станцию, потом получала табуляграмму и проверяла ее. Снова сдавала ее на станцию, чтобы начислили зарплату с учетом всех исправлений. Мне продолжали платить как ученице 40 рублей плюс доплата до минимальной зарплаты (по стране 70 рублей). Табельщица наша уже родила хорошенького мальчика, мы встречали ее из роддома с букетом цветов и приданным для ребенка от коллектива. Я оставалась еще табельщицей до октября следующего года. Но кто бы знал, что впереди будет столько перемен.
   На новый год в цех неожиданно пришла  жена начальника и поманила меня пальцем. Мои женщины обалдели  от удивления, они удивленно вытаращили глаза.
  -  Люба, смотри, тебя Раиса Герасимовна зовет. 
  -  Раиса Герасимовна? – переспросила я, стараясь запомнить имя и отчество жены начальника, чтобы не попасть в глупую ситуацию, не назвать ее как-нибудь иначе. От имен и фамилий у меня полный кавардак был в голове. Так много их было на нашем комбинате.
   Я вышла из аквариума и подошла к Раисе Герасимовне.
   -  Здравствуйте, - поздоровалась я как можно приветливее.
   Она заулыбалась, взяла меня за руку, и как-то не то радостно, не то тяжело вздохнула:
  -  Здравствуй, Люба. Я хочу пригласить тебя на встречу нового года к нам домой. Георгий Ильич не возражает. Пожалуйста, не вздумай покупать нам подарки. Мы не малые дети, чтобы получать подарки на новый год. Просто приди. У нас больше никого не будет. Я накрою праздничный стол. У вас в детском доме такого не было. 
  -  Да, не было. Никакого не было, - сказала я печально, вспомнив убогость празднования нового года в детдоме. Домашние дети все встречали новый год у себя дома, а на нас не считали нужным тратить государственные деньги. Хорошо еще, что первого января приглашали артистов на праздничную елку, был концерт и раздача подарков в бумажных ярких пакетах, где было яблоко, конфеты, печенье. И это радостное угощение мы растягивали на несколько дней, но до конца каникул не хватало.
  - Ну вот, Люба, обязательно приходи. 
  Она еще раз сжала мою руку, потом отпустила ее, и пошла к выходу из цеха. 
  -  До свидания, - сказала я ей вслед, вспомнив, что надо попрощаться. Она обернулась и махнула мне рукой. А насчет подарков  им - я даже не предполагала их дарить. На это денег у меня не было.
  Я вернулась в аквариум, у Людмилы Ивановны глаза горели от любопытства, а Роза Ильгаровна делала вид, что ее это не интересует.
  -  Что она у тебя спросила? – поинтересовалась Людмила  Ивановна.
  Не знаю, почему, но я не стала говорить о приглашении к начальнику цеха и его жене на новый год. 
  -  Она спросила меня, что я хотела бы получить на новый год. Какой подарок.
  -  Ты смотри ка! – сказала Людмила Ивановна. – Как они интересуются тобой, не смотря на маленькую зарплату, ты не бедствуешь.
  -  Маленькую зарплату? – неожиданно я взорвалась. – А кто мне ее установил? С нарушением трудового законодательства?  Вас когда-нибудь обманывали на работе? Обсчитывали? Думаю, что если бы кто-то это сделал, то ваши мама и папа подняли бы на ноги профком и партком и добились наказания виновных! А за меня некому заступиться, так можно вертеть мною, как захочется вам и другим, чтобы делить зарплату табельщицы между собой! И премию тоже, - добавила я.
  -  Ничего себе, - пролепетала Роза Ильгаровна.
  -  Люба, Люба, успокойся, - сказала Людмила  Ивановна, как можно спокойнее. А у самой лицо пошло красными пятнами. – Кто тебе это внушил? Какая глупость, зарплата табельщицы! Она в декретном отпуске, вот где ее зарплата. А тебе не из чего платить, как только из фонда положенного ученицам. 
   Она говорила так уверенно, что я засомневалась в правоте своих подозрений и своих слов. Но решила продолжать, чтобы они не заметили, как я растерялась.
  -  Вы забыли, что я сама табельщица. Все считают, что я так и получаю ее зарплату. Я знаю, из какого фонда оплачивают декретный отпуск, а из какого - мне зарплата. Не вешайте мне лапшу на уши. Как будто у вас есть права, а у меня никаких прав нет! Я до директора комбината дойду, я в газету сообщу, как меня обманывали несколько месяцев. Как мне заплатили за отпуск, а в отпуск так и не отпустили. 
  Обе женщины уставились на меня с таким ошарашенным видом, как будто привидение увидели. Роза Ильгаровна встала из-за стола.
  -  Я пойду в отдел кадров и узнаю, какие права у тебя есть, Люба. Не волнуйся, любой вопрос можно уладить миром.
  Она вышла из аквариума, а Людмила Ивановна сделала вид, что очень занята работой и уткнулась носом в табель. Я посмотрела на часы, было двенадцать часов, столовая уже открылась на обед. Ни слова не говоря, я ушла из аквариума и направилась в столовую.
   Мое выступление не прошло даром. Когда после обеда я вернулась за сумкой, мои начальники стояли друг против друга и, пылая щеками, и что-то доказывали, отчаянно жестикулируя.  Георгий Ильич обернулся ко мне, входящей в кабинет.
  -  Люба, после обеда пойдите в отдел кадров и напишите заявление о переводе на должность табельщицы с первого января 1983 года. Они вам скажут, как написать. А я потом зайду к ним и подпишу это заявление. Вы правы, я проморгал ваш перевод табельщицей вместо Ивановой. Хотите, жалуйтесь на меня, хотите - нет. Я заслужил служебное взыскание.
   Женщины переглянулись, сразу успокоились и сели за свои столы. Ситуация была благополучно  решена, начальник цеха признал себя виновным, на них не наезжал. И они пришли в обычное свое состояние – работать по инерции…
    Вечером, перемалывая мысленно все происшедшее, я уже жалела о своем поступке. Вспоминала, что Надя предупреждала меня о последствиях – мне могут сделать какую-нибудь гадость. Обвинить в каких-нибудь ошибках. Выгнать с работы и из общежития. Я решила быть аккуратнее в работе, чтобы никто не мог придраться ко мне. Так вся во внутренних переживаниях я улеглась спать, когда в дверь постучали. Я бросилась к двери и мне наша дежурная отдала письмо.
  -  Вам письмо, - сказала она, пристально вглядываясь в меня. – Из Самары. Там ваши родные живут? – полюбопытствовала она.
  -  Ага, - рассеяно ответила я, забирая письмо. – Спасибо. Спокойной ночи.
  Я повертела письмо, боясь открыть конверт. Письмо было из комитета по делам несовершеннолетних.  Наконец, я решилась и распечатала его. Достала маленький листок, на котором было напечатано: «В ответ на ваш запрос сообщаем, что Филонов Кирилл, год рождения 1966, находится в месте отбывания наказания в колонии для несовершеннолетних №…»
  «О, господи, - вырвалось у меня, - где же это?»
  Адреса не было. Но я не удивилась сообщению. Он всегда лез напролом, мог подраться и вот получил срок. Мне стало жаль брата! До слез. Сердце больно щемило, перехватывало дыхание. Надо написать ему, отправить посылку, у него никого нет, кроме меня.  Как же написать ему?  Придется снова обратиться в Самару и попросить адрес его колонии. Я могу набрать какую-нибудь посылку ему: носки теплые, сладости, что еще? Потом решу, глаза закрывались, хотелось спать. Несколько минут я вертелась, чтобы улечься удобнее. Волнения и новость не помешали мне уснуть.
 Рассказ двадцать первый
   31 декабря 1982 года  меня пригласили в гости к начальнику цеха. Я, честно говоря, очень робела. Георгий Ильич сказал, что будет ждать меня в 6 часов вечера возле комбината, откуда мы и поедем к нему домой. 
   Я хотела закрутить волосы на бигуди, но Тамара отговорила меня. Сказала, что скромность украшает человека. Она заплела мне одну косу, но оставила большой хвост, а наверху косы завязала великолепный бант из белой ленты. Лента была из плотного шелка и широкая. 
  -  А что же мне одеть? – спросила я, разглядывая себя в зеркало. Я, в самом деле, немного выросла, теперь мое отражение доходило почти до верхнего  края рамы. 
  -  Конечно, - сказала Тамара, - одеть одежду, подаренную ими, может быть плохой тон, но не одевать же тебе школьную форму? Это будет совсем смешно. Одень юбочку шотландку, блузку свою старую белую и кофту теплую, которую они подарили тебе в прошлый раз. Будет достаточно празднично.
  Я разложила на кровати вещи, отступила на шаг и рассмотрела их. Юбочку я отпарила, а блузку выстирала вчера и сегодня отгладила. Все вроде нормально. 
  -  Неплохо, - одобрила Тамара. – После праздников сходим с тобой в универмаг и подберем хорошую ткань на юбку. Уж так и быть, сошью тебе юбку. 
   Она подошла и положила руку мне на плечо.
  -  Не переживай, Люба, не дорого возьму. 
  И я с благодарность посмотрела на нее, как хорошо, что есть такая соседка, которая может позаботиться обо мне. Мы не друзья, она все время подчеркивает разницу в возрасте, ей очень хотелось, чтобы я слушалась, и выполняла ее требования с первого слова. Но при моем капризном характере ладить со мной было трудно. Я всегда внимательно слушала ее, соглашалась, но брала книгу в руки, садилась у окна и все забывала. И самое главное – она бросила пить совсем. Сегодня она собиралась встретить Новый год с нашими девчатами в кафе. Девчата сложились и забронировали несколько столов, заказали закуску, шампанское и вино. Целый день бегали  друг к другу, визжали от восторга, разглядывая  наряды и прически. Сначала несколько девушек хотели пригласить и своих парней, но так как не все могли прийти в паре, то решили, что мужчин совсем не будет. Понимаете? Чтобы никому не было обидно.
    В пять часов я уже собралась. Очень нервничала, потому что давно не бывала в гостях. Последний раз у Ирины Александровны. Как же давно это было! Столько событий прошло, я уже работаю, и с первого января буду числиться табельщицей цеха. Зарплата 90 рублей плюс премиальные, когда цех выполняет план. А план он выполняет всегда. Я так размечталась, что прикрыла глаза, рисуя себе новые покупки. В первую очередь сапоги и туфли. 
   -  А что ты им подаришь? – вывел меня из транса голос Тамары. – Ты что-нибудь приготовила? Хотя бы Раисе Герасимовне. Она так заботится о тебе.
   -  Нет, - я озадаченно покачала головой. – Она предупредила, чтобы я не покупала подарки. 
   -  Люба, неудобно приходить в гости с пустыми руками. Представь себе, что это твои опекуны или родители, так разве ты пришла бы с пустыми руками?
   -  Нет, - неожиданно быстро ответила я. Хотя даже не думала о таком варианте никогда. К родителям с подарком? Которые меня бросили? Заставили столько пережить и испытать. И неизвестно, как дальше моя жизнь сложится, потому что я по-прежнему чувствовала себя беззащитной перед людьми, которые меня окружали, и перед городом, в котором я жила. Но с другой стороны: МАМА! Она заботилась обо мне в первые годы моей жизни, сидела у кроватки, когда я болела, готовила что-нибудь вкусненькое, покупала то яблочко, то банан, отстояв в очереди. И всегда покупала тортик на день рождения и на новый год. Я, Кирилл и Маша любили ее. Отца почти не помнили. Однажды он уехал на работу куда-то в тайгу и не вернулся. Мама поплакала и снова вышла замуж. Вероятно, женщина одна не может жить. Поэтому и девчонки у нас постоянно скандалят из-за парней. Все хотят замуж! Но я, нет, я не выйду замуж. А то попадется, как маме, будет пить и сидеть дома, потому что его нигде не намерены терпеть. А мама будет побираться, устраивать детей в садик бесплатно, а то и совсем в детский дом. Меньше детей – меньше забот. Но подарок! Я бы подарила ей подарок при любых условиях. Я любила ее, и очень  тосковала. На мой запрос о поиске ее адреса еще не было ответа.
   Я пожала плечами. Подарок! Я не подготовилась идти в гости с подарком. 
  -  Я так и думала, - сказала Тамара. – Смотри, какие цветы я сделала из бархата и атласных кусочков. Подари их Раисе Герасимовне.
  Она протянула мне маленький букетик цветов из красных и темно-лиловых лоскутков. Очень красивый букетик.  
   -  Нет, Тамара, я не могу взять, - сказала я, не сводя восторженного взгляда от цветов. – Это так здорово! И ты сама сделала?
   -  Сама, Люба. Бери. Иначе я обижусь. Сейчас я положу в маленькую коробочку от духов. Духи и так могут стоять на тумбочке. 
   Она достала свои любимые духи «Подарочные», а в коробочку положила букетик цветов. Получился такой подарок! Такой шикарный. 
  -  Тебе, правда, не жалко? – решила уточнить я.
  -  Конечно, не жалко. Когда будут подходящие лоскутки, я еще сделаю. Ну, как? 
  -  Тамара, спасибо. 
  Слезы капнули на коробочку.  Тамара рассмеялась и положила коробочку в пакетик с ручками.
   -  Надо убрать в пакет, а то намочишь коробочку.  Одевайся. Уже пора.
   Я натянула свою убогую шапку и пальто, обула суконные ботинки. Потом обняла Тамару.
   -  Спасибо, Тамара. Ты очень хорошая.
   -  С наступающим Новым годом, - сказала Тамара, отстраняя меня.
   -  И тебя с наступающим.
   Я вытерла тыльной стороной руки слезы, как привыкла всю жизнь вытирать, взяла пакет и пошла на улицу. Почти шесть часов вечера, было бы темно, но снег отражал свет фонарей, и казалось, что улица наполнена лунным сиянием. Я посмотрела в небо – звезды еще не высыпали на черное небо. И пошла тихим шагом к комбинату. В это время я никогда не ходила к нему. Народу на удивление было много. Осталось до встречи нового года немного больше шести часов, девушки и мужчины спешили куда-то, весело обсуждая  грядущий праздник и кулинарные изыски. А какие изыски могли быть в нашем маленьком городке в 1982 году? Хорошо, если кто-то достал праздничные заказы, в которых было шампанское, майонез, шпроты, копченая колбаса, сахарный песок и десяток яиц. Икру удавалось достать только по большому блату и с переплатой (по ценам ресторана).
  И такая ситуация оставалась до 1991 года, когда стало еще хуже. Продукты продавались по визиткам, и только местным. А приезжие должны были привозить все для питания с собой. 
   Издали я увидела стоящую машину невдалеке от проходной, и поторопилась к ней. Георгий Ильич открыл мне дверку, я села в машину позади его. Он тронул водителя за руку и тот включил мотор. Машина рванула с места, мне показалось, что очень быстро. Но я очень редко ездила на машинах, а вернее – никогда.
  Когда мы остановились, и я выходила из машины, я приподняла пакет с подарком, чтобы проверить – не потеряла ли я его, и вздохнула с облегчением. И пакет и подарок были у меня в руке. 
  В квартире (двухкомнатная небольшая квартира с маленькой прихожей и кухней) Георгий Ильич указал мне на тапочки под вешалкой, которые были приготовлены для меня. Тапочки были почти новые, и я с удовольствием сняла суконные ботинки. Тапочки были немного свободны, но мне же не бегать в них.  Раиса Герасимовна выглянула с кухни.
   -  Здравствуй, Любаша. Проходи в комнату, садись на диван. Георгий, иди сюда.
  Он ушел на кухню, а я одна вошла в комнату. Мне показалось, что красивее было только у Ирины Александровны. Я присела на край дивана и обвела взглядом всю комнату. Я заметила хорошую мебель, большой телевизор на тумбе, посуду за стеклянными дверками шкафа, ковер над диваном, красивые шторы на двух окнах, две кадушки с какими-то крупными деревцами, два кресла и диван.  Посредине стоял круглый стол, накрытый белой скатертью с вышивкой ришелье (это я потом узнала). Я крепко сжала пакет, боясь, что уроню его. Конечно, подарок не бьющийся, но мне хотелось вручить его в приятном и не мятом виде. Вход во вторую комнату был прямо напротив телевизора.
  Только я начала привыкать к новой обстановке, как вошли мои начальник с женой. Я встала, но Георгий  Ильич остановил меня:
  -  Не вставайте, Люба. Вы не в школе, а в гостях. Чувствуйте себя свободно.
  Раиса Герасимовна внесла в комнату коробку в яркой обертке. 
  -  Люба, - сказала она, - спасибо тебе, что пришла по приглашению. Мы поздравляем тебя с Новым годом, и желаем тебе здоровья и успехов в личной жизни и на работе. Прими от нас этот подарок.
  Она протянула мне коробку. Георгий Ильич стоял рядом и улыбался приветливо, радушно. Я протянула руку с пакетом.
  -  Раиса Герасимовна, этот подарок от меня.
  -  Что это? – она взяла пакет и положила мне на руки коробку. – Посмотрим.
  Она моргнула Георгию Ильичу. Он подвинулся ближе к ней. Они достали коробочку.
  -  Духи? – удивленно воскликнула жена начальника.
  -  Нет, - торопливо сказала я. – Букетик.
  Она открыла коробочку и бережно достала букет цветов.
  -  Как красиво! Посмотри, - приблизила она букет почти к самому носу своего мужа. 
  - Великолепно, - поддержал он ее восторг. – Люба, теперь ваша очередь смотреть подарок.
  Он четко выдерживал отношения между подчиненной и начальником – всегда обращался на «вы». Он взял у меня коробку, она была довольно большая, и открыл крышку. В коробке был медвежонок, почти такой же, как когда-то был у меня в том, первом детском доме. Тоже голубой и мохнатый, с бантом из синей ленты на шее. Почти такой же, а может быть и такой же. 
  -  Ой! – воскликнула я. – Спасибо. Я очень люблю мишек. Наверное, и сына я назову Миша.
  Они рассмеялись и переглянулись. Мол, что мелет эта мелкая девчушка.  Я хотела рассказать им  про своего первого мишку, которого я дала новенькой девочке поиграть, но отобрать не смогла. Девочка все время плакала, ей было семь лет и она потеряла маму. Совсем потеряла, а родных не было или они не хотели ее взять к себе. Только обняв мишку, она успокоилась. Но я не стала рассказывать им про того мишку. Они могли обидеться, что их подарок не оказался оригинальным. И, кроме этого, мишке я очень обрадовалась, даже ожидать не могла, что мишка ко мне вернется таким образом. А про сына я просто так сказала, сама не знаю, почему. Кто бы знал, что мои слова окажутся пророческими.
 Рассказ двадцать второй
 Наступил 1983 год, в новом году начальник цеха и его жена приглашали меня еще несколько раз к себе в гости. Самым особенным был для меня день рождения, когда мне исполнилось 16 лет. Они пригласили меня  к себе не в день рождения, а в грядущий выходной день. Объяснили это тем, что выходной день – свободный от работы день и можно интересно провести время. А, в общем-то, что интересного они могли мне предложить? Сходить в парк  аттракционов? Но они не хотели показываться со мной где-то в городе. Сводить меня в кафе и угостить мороженым? Нет, и это не входило в их планы. Они даже попросили меня, не рассказывать подругам о их внимании ко мне. 
  -  Понимаешь, Люба, - говорила Раиса Герасимовна, - люди не правильно истолкуют нашу заботу о тебе. Подумают, что мы напрашиваемся на высокое мнение о себе. Хвастаемся, что вот какие мы добрые! 
  -  А на самом деле, - продолжал Георгий Ильич, - нам очень понравилось, что вы, Люба, самостоятельная, решительная. Если бы наша дочка была такая..
   Он вздохнул, а Раиса Герасимовна отвернулась, скрывая слезы на глазах.
  - Поэтому решили, поддержать вас, - сказал он,- помочь, чем можем.  У нас нет лишних денег, накоплений каких-то. Но дочери мы помогали бы всегда. Так и вам будем помогать.
  Я поблагодарила их, мне хотелось обнять их, но я сдержала себя. Неизвестно, как они посмотрят на мои нежности. Может быть, сочтут это подхалимством, а не признательностью за их внимание. 
   Георгий Ильич настойчиво расспрашивал меня, где я жила раньше, что случилось с моими родителями, как я попала в Иваново. Я рассказала все, как есть. Но все-таки промолчала, что написала письмо о розыске моей мамы и ее детей, что мой брат Кирилл находится в колонии для несовершеннолетних. Неизвестно, как бы они отреагировали на такие некрасивые подробности о моей семье. Может быть, отказались бы от меня. А мне хотелось, чтобы у меня была поддержка хороших людей в этом чужом городе. 
  Но кто знает, если бы они отказались от меня, то как бы сложилась моя дальнейшая жизнь.  И основное, самое важное  – я не так быстро получила бы жилье. 
   Георгий Ильич попросил меня собрать все справки, в каких детских домах я находилась, на каком основании. Какие родственники у меня есть. Так как родители мои давно не появлялись в моей жизни, то необходимо было через суд признать их погибшими. В этом случае государство должно было обеспечить меня жилым помещением вне очереди. Мой начальник провел все это через суд, и получил постановление об обеспечении меня жилым помещением в первую очередь. Комбинат поставил меня на льготную очередь, как сироту, выросшую в детском доме. Но ко мне пришли из комсомольской организации и предложили вступить в комсомол. Они обещали написать ходатайство со своей стороны. Профсоюзные деятели пришли ко мне и спросили, какой бы общественной деятельностью я могла бы заняться.
  -  А самодеятельность есть? – спросила я.
  -  Есть, - подтвердила наш профорг Наташа. - А что ты можешь?
  -  Я пою. Пела, - поправилась я. – Пела в детдомовском хоре. 
  -  Здорово, - одобрила Наташа. – Я тебе позвоню, сообщу, когда прийти на собрание нашей группы. То есть хора. 
  Я кивнула, соглашаясь. А женщины Роза Ильгаровна и Людмила Ивановна переглянулись и заулыбались. Они с тех самых пор, когда я заявила о своих правах на должность и зарплату,  относились ко мне со сдержанной приветливостью. Нет, внешне все как бы осталось без перемен – здоровались, интересовались здоровьем, предлагали помощь, но заметно было, что они затаили обиду на меня. То, как они переглядывались, улыбались друг другу, подмаргивали, что-то неслышно шептали, двигая губами, то, что понятно только им двоим, наводило на мысли, что на самом деле думают они совсем не то, что делают. Я отмахивалась от неприятных подозрений. Пусть, как хотят, они ничего мне не смогут сделать. Конечно, пока Георгий Ильич защищает меня.
   Наш хор оказался очень популярным в Иваново. Я снова разучивала песни, готовилась к гастролям. Нас приглашали в другие города области. На один – два дня я покидала комбинат, как они обходились – не знаю. Но старшие смены могли подавать сведения о прядильщицах, приступивших к работе и без меня, но остальные службы не могли обойтись без табельщицы. Однако, я охотно уезжала на гастроли. Мне нравилась вся эта артистичная сутолока, примерка костюмов, макияж, парики.  И аплодисменты зрителей! 
   Прошел год. Зарплата меня устраивала, я уже ходила в универмаг одна и покупала то, что мне нравилось. Всегда долго выбирала, примеривала, считала деньги – сколько потратить, и сколько останется. Девчата улыбались, встречая меня и оглядывая новое платье. Но они еще не знали, что к новому году я уеду от них. Мне обещали комнату в двухэтажном доме на втором этаже в небольшой квартире – двое или трое еще соседей. Но это нисколько меня не волновало! Своя комната, со своей мебелью. Как это будет здорово! Это будет настоящее счастье. 
   В начале октября 1984 года  меня после работы встретила Раиса Герасимовна. Мне в мае исполнилось семнадцать лет, и мой график был по-прежнему сокращенный. Так что я вышла из проходной почти одна. Она меня окликнула, я подошла и поздоровалась. Я никогда не разглядывала ее в упор, но сейчас, посмотрев ей в лицо при дневном свете, я заметила нездоровую желтизну лица и слезящиеся глаза. Я быстро отвела глаза и ничего ей не сказала. Раиса Герасимовна была как всегда приветливой, взяла меня за локоть и повела от проходной  в сторону улицы Ленина. Там она остановилась возле кинотеатра.
  -  Хочешь в кино? – предложила она.
  -  Да! – обрадовалась я. – Пойдемте. 
  В кинотеатре она купила нам мороженое в вафельных стаканчиках. Мы ходили по вестибюлю и рассматривали стенды с фотографиями артистов. Я многих не знала, так как в кино почти не ходила, телевизор смотрела мало, а в детстве нам показывали кино редко. Она знала почти всех, называла имена и фильмы, в которых они играли. 
  -  Алексей Баталов, - говорила она, останавливаясь у фотографии мужчины. – «Девять дней одного года». Люба, там были замечательные киноактеры…
  - А я фильм этот не помню, - печально сказала я.
  -  Люба, боже мой, какую жизнь в детдоме создали вам – убогую. Вы ничего не знаете. Вам не прививали элементарных понятий о культуре, искусстве. Любушка, я хочу заменить тебе всех родных и учителей в придачу. Я росла в прекрасной  заботливой семье.
   Я нахмурилась, не любила, чтобы при мне хвалились своими семьями. Да, у меня не такая семья. У меня совсем можно считать, не было семьи. А что я могла изменить? Мне все давалось с трудом. А трудиться мне было утомительно. Я всегда чувствовала дискомфорт, когда прилагала  усилия, чтобы что-то сделать, и не могла это объяснить – почему такие ощущения испытывала при малейшем труде. 
   -  Любушка, - продолжала Раиса Герасимовна, - я думаю о том, чтобы ты переехала к нам. Ты будешь нам дочерью, я постараюсь сделать твою жизнь интересной. Люба, соглашайся. 
  От неожиданности у меня горло пересохло. Ее слова вызвали у меня растерянность,  в голове была сумятица. Я покачала головой. Нет, подумала я, а как же счастье в своей комнате? Как же моя личная жизнь? С ними все это невозможно.
  -  Люба, - взмолилась Раиса Герасимовна, - не отказывайся. Прошу тебя. Я первого ноября уеду в санаторий. Ты подумай обо мне, о Георгии Ильиче. Когда я вернусь, я надеюсь, ты решишь переехать к нам. Георгий Ильич поручил мне переговорить с тобой о переезде. Люба, прошу тебя, пока меня не будет, навещай его. У него тоже слабое здоровье, он нуждается в постоянном внимании. 
   Я согласилась навещать его. Фильм посмотрели, но от волнения я даже не запомнила ни название, ни содержание. Зачем я согласилась!  С таким же успехом я могу вопрошать судьбу: Зачем мы родились! 
   Надо сказать, что маму я не нашла. Вернее, мне прислали  ее адрес, но она не ответила ни на одно мое письмо. Я написала Маше, она должна была быть уже большой девочкой – тринадцати лет. Но она тоже не ответила. Единственный, кто мне написал – это Кирилл. Он очень радовался нашей переписке, благодарил за мои посылки, и обещал приехать ко мне сразу после освобождения. А я стала уже бояться его приезда. Кое-какие взгляды на окружающий мир у меня изменились.  Я стала бояться мнения сотрудников, девчат в общежитии, и Раисы Герасимовны и Георгием Ильичом. Я боялась, что его появление в моей жизни скомпрометирует меня. У меня создалось имя в общественной жизни комбината: я пела в хоре, состояла на хорошем счету в комсомольской организации. И тут появляется – он! Неуправляемый, задиристый, бывший заключенный…Как страшно! 
   Меня передергивало при мысли о его приезде. 
   Первого ноября Раиса Герасимовна уехала в кардиологический санаторий в Московской области. Ей рекомендовали не уезжать больше никуда, чтобы не менять климат. А Московская область славилась своими санаториями и пансионатами, хорошим обслуживанием и медицинской помощью.
   Накануне воскресенья  Георгий Ильич попросил зайти к нему, помочь по хозяйству. И хотя я чувствовала себя не очень хорошо, был насморк и заложило уши, я согласилась прийти в 15 часов. Думала еще полечиться в субботу и утром в воскресенье. Но ничего не помогало. Номера его домашнего телефона я не знала, поэтому не могла предупредить о своей простуде. Я собралась и пошла потихоньку к нему. Тамара ушла на работу к 15 часам, и вернется после 23 часов. 
   Он открыл дверь, радостно встретил меня, и я подумала, как человеку одиноко, если он радуется чужой девушке. Но я не знала, что у него есть мама, которая жила недалеко от Иваново в частном секторе в доме с приусадебным участком. Она тоже решила проведать его в этот день.
 Рассказ двадцать третий
  Георгий Ильич заметил, что я плохо выгляжу, прижимаю носовой платок к лицу.
  -  Люба, вы заболели? – участливо спросил он, беря меня за руку и отводя на кухню.
  -  Да, - подтвердила я. – Простудилась.
  -  Да, пальто надо бы поменять. И сапожки не лучше. А рукавички есть?
  -  Спасибо, - сказала я, усаживаясь на стул за столом на кухне. – Не беспокойтесь. Все у меня есть.
  -  Сейчас я буду вас лечить. 
  Он открыл шкафчик и стал доставать пузырьки с надписями на наклейках.
  -  Моя Раечка столько травок  запасла. Всегда лечит ими меня. Вот я заварю чай из чабреца, мяты и ромашки.
  Он сложил травы в заварной чайник и залил кипятком. Накрыл куклой, чтобы чай настоялся. Я уставилась на куклу – смешную матрешку в пышном платье, с бусиками на шее и в кокошнике на головке. Я смотрела на нее, пока глаза не заслезились. Георгий Ильич что-то говорил без умолку, расставил чашки и налил отвар трав себе и мне. Потом он достал из того же шкафчика бутылку. Бутылка была небольшая, плоской формы и с темно-желтой жидкостью.
  -  Я не пью, - резко обрезала я.
  -  Люба, я тоже не пью. Но вы же знаете, не имею такой слабости. А это ликер, волшебный напиток, бальзам от простуды. 
  Он налил в стопочку ликер и добавил содержимое к чаю себе и мне. Я пригубила. Чай был очень вкусный, горячий и крепкий напиток потек мне в желудок. Я с наслаждением стала пить, пока не чай не кончился. Георгий Ильич изредка взглядывал на меня, видно, боясь напугать слишком пристальным вниманием, и тоже пил чай.
  -  Понравилось?
  -  Да, - ответила я, - приятный напиток.
  -  Еще налить?
  -  Нет, нет! – испугалась я, потому что голова у меня закружилась, и я подумала, что опьянела.
  -  Люба, пойдемте в комнату, включим телевизор. Ничего? Голова не болит?
  - Георгий Ильич, спасибо за заботу, но не думайте обо мне. Делайте, что хотите. Я вообще пришла заботиться о вас. Но на деле получается, что вы обо мне заботитесь.
  Он взял меня за руку, отвел в комнату и посадил на диван. Включил телевизор.
  -  Прилягте, а я посижу рядом.
  Меня не надо было упрашивать, приятная нега охватила меня, даже насморк стал меньше. Я подложила под голову маленькую диванную подушку и провалилась в сон. Голос Георгия Ильича едва доносился до меня, он показался мне таким красивым, как у артиста Алексея Баталова. Он говорил, что всю жизнь мечтал о такой домашней идиллии, когда будет сидеть рядом с дочерью, будет заботиться о ней, когда она заболеет, массировать ей ноги. Кажется, он, в самом деле, стал массировать мне ноги, поглаживал пятки, икры и все выше. 
   Я почувствовала удушье, как тогда в детстве, когда Нина со своей подружкой душили меня. 
  -  Нет! Нет! – закричала я. – Спасите меня! Меня задушат!
  -  Люба, что с вами? Что-то приснилось? Сядьте. Видите, вы у меня, все нормально. Мы дома. Никто вас не душит, - успокаивал он меня. 
   Я резко села, он стоял рядом, лицо было красное и потное, даже волосы слиплись от пота. 
   -  Милая Люба, все нормально, видите? Оглянитесь.
   Неожиданно раздался звонок в дверь. Георгий Ильич вздрогнул.
   -  Неужели Рая приехала? – прошептал он. – Люба быстро идите в ванную. Сделайте вид, что вы приняли ванну.
   -  Почему? – удивилась я. – Я  ничего не делала плохого. 
   -  Глупая, иди сейчас же туда. Ты не представляешь, какое воображение у женщин. Они думают и фантазируют то, чего не было и не могло быть.
   Я встала и заметила, что колготки у меня спущены. Но он не дал подумать, почему они спущены, он поднял какую-то тряпку с пола, похоже, что она была мокрая. Господи, подумала я, неужели  я  описалась? Стыд какой! Он выпроводил меня в ванную, а тряпку бросил под ванну. Я включила воду, если я описалась, то надо помыться, чтобы от меня не пахло. Я не слышала, что там происходит, но подумала, что Раиса Герасимовна приехала из санатория. Наверное, ей там не понравилось. Колготки были в чем-то липком. Но я не стала вдаваться в подробности, разделась, помылась и сполоснула колготки, и натянула их еще мокрые.
   Я выглянула из ванной. В комнате раздавались голоса, но дверь была закрыта. Я осторожно постучала, я же не знаю, что там происходило. Георгий Ильич ответил: «Входите».
   Я вошла и увидела женщину лет шестидесяти, раньше я никогда ее не видела у них.
  -  Вот, это Любушка, моя помощница по хозяйству, - сказал он, указывая на меня рукой. – Мама, а ты волновалась. 
    «Мама!» - удивилась я.
  -  Пока Раечка в санатории, Люба приходит и проведывает меня, убирается, ходит в магазин и готовит что-нибудь. 
  -  Готовит что-нибудь? – подозрительно спросила его мама, подошла ко мне и уставилась в мои зрачки, будто хотела просверлить их и разведать, что прячется в моей головке. – А она знает, что у тебя больная печень? Что тебе нужна особая диета, что тебе нельзя жирную и острую пищу. 
  -  Знает. Конечно, знает, мама. Раечка все ей рассказала. 
  Ну почему он так врет? Я не могла понять, что происходит и решила за лучшее, уйти к себе домой, в свое общежитие.
  -  Георгий Ильич, - сказала я, - я пойду домой.
  -  Люба, ну куда же ты пойдешь? Темно уже, восемь часов вечера. Идти далеко.
  -  Ага, - ядовито сказала его мама, - оставь ее ночевать и спать положи с собой. Тогда будет полная замена Раечке.
  Она все еще стояла рядом и пристально изучала мое лицо. Наконец, изрекла: «Хорошенькая».
  Я не стала ждать следующего развития событий, вышла в прихожую и оделась. Да, нет у меня хороших пальто и сапожек. Слишком дорого хорошие стоят. Не удается накопить. А еще предстоит новую комнату чем-то обставить. Мне уже посоветовали развесить объявления по городу, что я куплю старую, но прочную мебель. И, конечно, не дорого!
  Они вышли за мной и молча наблюдали, Георгия Ильич уже не уговаривал меня остаться. Но когда он подошел к двери, чтобы открыть ее для меня, он шепнул: «Любушка, простите меня, что так получилось».
   -  За что? – искренне удивилась я. – Извините меня, я ничего не сделала для вас. До свидания.
  -  Да, да! – резко и тихо сказал он. – До свидания. Впереди праздники. Вы не забыли? – перешел он снова на вы. – После праздников Наташа выходит на работу. Я переведу вас, как обещал, диспетчером.
   Я последний раз взглянула ему в лицо, ничего не понимая, почему он так волнуется, и спешит пообещать мне новую работу.
   На улице было темно и никого не видно, он далеко жил от комбината, и еще дальше от нашего общежития. Но я решила смело идти домой, не смотря по сторонам, чтобы не привлечь к себе несчастье.
  Приближаясь к общежитию, я заметила какого-то парня на нашей скамейке, а еще группку парней, стоящих с веселым видом шагах в пятидесяти. Но, можно считать, я уже дома. Я проходила мимо парня на скамейке, когда он меня окликнул:
  -  Люба!
  -  Я тебя не знаю, - огрызнулась я, увеличивая шаг.
  -  Ну, ты даешь! Люба, это я Кирилл!
  Я остановилась и похолодела, вмиг я почувствовала, что вся моя простуда куда-то делать. Что делать? Не могу я его отвергнуть, но и признать не просто. 
   -  Кирилл, здравствуй, - я бросилась к нему, и обняла. – Наконец, ты на свободе. 
   -  Пойдем к тебе, я замерз, пока ждал тебя. Чаем угостишь?
   -  Ты что! У нас такие порядки. Это же общежитие, внизу сидит дежурная и никого не пропускает. Посторонних не пропускает.
   -  Да ладно, заливать. Ей дадим три рубля и пройдем. 
   -  Ой, Кирилл, я боюсь. Пойми меня, ко мне никто не приходит. 
   -  Да, я уже пообщался с твоими соседками, они рассказали, что ты ушла к начальнику цеха. Он что не равнодушен к тебе? 
   -  Какие глупости! – остановила я его. – Он относится ко мне, как к дочери. Ох, Кирилл, долго рассказывать. Я сейчас думаю, куда тебя на ночлег устроить.
   -  Ну, сестра! Я надеялся на другую встречу. А ты так холодна, расчетлива. 
   Кирилл огорченно отвернулся от меня. От группы парней отошел один, вроде лицо знакомое, но я не знала, как его зовут, и подошел к нам.
  -  Послушай ты! Девушка не хочет с тобой разговаривать. Отваливай отсюда!
  -  Нет, - остановила я его, - это мой брат. Приехал без телеграммы, не знаю, куда его на ночлег устроить. Не подскажете, где можно комнату снять?
  - А! Понятно, - произнес парень и сделал знак ребятам, что все в порядке. – Есть такой адресок. Вот там за комбинатом дом двухэтажный, на втором этаже бабка одна сдает койку. Десять рублей за ночь. Отведи его туда.
    Я кивнула, благодаря, взяла Кирилла под руку.
   -  Пойдем Кирилл. Там и поговорим.
   Мы пошли к тому домику. Я и не знала, что мне потом в этом домике предстоит жить. Всего через месяц я переду туда с ордером на комнату площадью в 16 квадратных метров.
   Немолодая женщина, бабка по словам парня, пустила нас в ту самую комнату, там стояли две металлические кровати и стол с двумя стульями.
  - Проходите, миленькие мои, вам повезло, что я не успела сдать комнату, - радушно сказала она. – Деньги вперед.
   Я хотела достать почти  последние 10 рублей и отдать ей, но брат остановил меня.  У него в руках оказался  старенький бумажник,  он извлек из пачки денег десятку и вручил ей. 
   -  А чайку сделать можно? – спросил он.
   -  Да там на кухне, пользуйтесь, - ответила она, улыбаясь, и исчезла в своей комнате.
   Мы прошли на кухню, две газовые плиты, страшно грязные, на столе, примыкающем к плите, стояли чайник, кастрюля и сковорода. Я поставила чайник на огонь, а брат поискал заварку и сахар,  и все нашел в столе.
   -  Живем, Люба! Сейчас чаю напьемся.
   Похоже, что сегодня кроме чая мне ничего не положено!
   Рассказ двадцать четвертый
   Мне было очень жаль Кирилла. Он всегда относился ко мне очень преданно, и я посчитала, что должна ему помочь. Еще не зная, что эта комната в двухэтажном домике предназначена мне, я поговорила со старушкой и попросила ее сдать комнату ему на несколько дней. Он обрадовался и стал осматриваться, чем можно застелить кровать, и какую посуду поставить на стол. А я пожелала ему доброй ночи и ушла, обдумывая как бы утроить его на работу. 
   Уходя, я спросила, где все его вещи? В камере хранения? Он ответил, что все вещи у него с собой, и показал на небольшой рюкзак, который он сбросил на вторую кровать. 
  - Люба, а что мне нужно? Старые вещи не влезли бы мне даже на одну ногу. Я очень изменился за годы отсидки. Смена белья. И деньги. 
  Он достал старый кошелек и показал мне пачку денег. Я удивленно подняла на него взгляд, откуда? Украл?
  -  Люба, ну что ты вообразила! Я заработал в колонии. Я хоть и Филонов, но никогда не отвиливал от работы. Кстати, сестренка, о фамилии! Ты не хочешь поменять на другую? Отец пропал, мы ничем ему не обязаны. Давай поменяем на другую фамилию. 
  -  На какую, Кирилл? Что ты фантазируешь? 
  -  Люба, очень просто! На мамину. На ее девичью фамилию. Все-таки она нам не чужая. 
  -  Но я не знаю мамину девичью фамилию, - растеряно сказала я, пытаясь так расстроить его намерение. Мне не хотелось менять фамилию.
  -  Зато я узнал, - радостно сообщил Кирилл. – Ее фамилия Морозова. Мы будем Морозовы. Потом я уговорю и остальных наших сестер и братика поменять фамилию. Понимаешь, как будет здорово! Семья Морозовых.
  -  Морозова! – произнесла я. – Люба Морозова. Да, ты прав, красиво. Хорошо, но у тебя и паспорта теперь нет. Как ты поменяешь фамилию?
  -  Любушка, я завтра схожу в отделение милиции, отмечусь и сдам справку об освобождении для получения паспорта.
  -  Завтра не получится. Праздники, - охладила я его пыл.
  -  Ничего после праздников. Ты поручишься за меня?
  -  Конечно, поручусь. Не могу я уклониться от своих сестринских обязанностей. – Улыбнулась я. – Скоро я получу комнату. Если понадобится, то пропишу тебя к себе. Но учти – временно! 
  -  Узнаю свою осторожную сестру!  Не бойся, временно. Надо на работу устроиться с общежитием или служебкой. Ты здесь в городе ориентируешься? Помоги мне.
  -  Потом, Кирилл. Я сейчас спать хочу, плохо соображаю. Извини. Пойду домой, - сказала я, в самом деле, чувствуя какое-то утомление. Надо вернуться в родное общежитие. И медленно переставляя ноги,  пошла вниз по лестнице. Он стоял и озадаченно смотрел мне в след. 
  -  Завтра придешь?
  -  Приду. Ложись тоже спать, - сказала я громче, уже выходя из подъезда.
  Все в общежитие, кто не работал завтра, тусовались: кто на кухне, кто в комнатах. Пахло как в кабаке – перегаром и несвежими закусками. Тамары в комнате не было, и я обрадовалась этому. Хотя бы улягусь спать одна, без опросов и приглашений к столу. Есть хотелось, но спать хотелось больше. 
  Когда вернулась Тамара, я не знала. Мне снились кошмары: кто-то нависал надо мной и с жарким шепотом пытался овладеть мной, этот кто-то уговаривал: «Не бойся, Любушка, я не испорчу тебя. Ты останешься девочкой. Обещаю тебе…»
   Я отбивалась, извивалась как змея, чтобы не допустить это страшное существо к себе. От напряжения глаза мои широко распахнулись, и я четко увидела это страшилище: надо мной склонялось лицо потное и красное Георгия Ильича. 
  - Георгий Ильич? – удивленно сказала я.
  -  Нет, нет, это не я. 
  «Ну, как же, он! - Удивилась я, садясь на кровати и спуская ноги на пол в поисках тапочек. – Он же сказал: Это не я. Значит это он!»
  Пока все после бурной ночи отсыпались, я пошла в душевую. Закрылась и тщательно обследовала себя, пытаясь определить, изменилась я или нет. На бедрах и груди было несколько синяков в виде отпечатков пальцев, большого и указательного, как будто кто-то сжимал меня или удерживал прижатой к дивану. Больше ничего я не обнаружила. Узнать, лишилась я девственности или нет, я не могла. Ладно, решила я, скоро придут месячные, а потом схожу к врачу, чтобы она осмотрела меня.
   К врачу мне пришлось идти и так, без определенного плана, а с серьезными симптомами, которые у меня появились через пять недель. У меня кружилась часто голова, по утрам тошнило, рот был полон слюны, ритм сердца был как бешеный. Я задыхалась. Сначала я думала, что у меня глисты. Но Тамара с усмешкой заявила мне:
  -  Если у тебя глисты, то только которые о двух ногах!
  -  Ты что! – вскрикнула я. Но в памяти возникла колба с заспиртованным человечком. 
  - Боже мой! – пробормотала я невнятно и закрыла лицо руками. 
  -  Люба, кто же виноват? – попросила Тамара меня поделиться с ней. – С кем у тебя было?
  -  Ни с кем! – отрезала я и вышла из комнаты, чтобы избежать дальнейших расспросов. 
   Вещи мои – небольшой скарб из одеяла, подушки, одежды и несколько тарелок с чашками, лежали в коробке возле двери. Я ждала машину, чтобы перевести вещи в свою новую комнату. Кирилл ждал меня там в моей комнате, а здесь меня обещала проводить Тамара.
   Она помогла перенести вещи в машину, потом неожиданно сказала:
   -  Я кое-что забыла, Люба. Без этого нельзя въезжать в новое жилье.
   -  В новое жилье со старыми дырами, - сказала я невесело. 
   -  Люба, ты не понимаешь, - остановила меня Тамара, возвращаясь с корзинкой. – Ты еще не осознала, какое это счастье – свое жилье!
   Она села рядом со мной. В корзинке, накрытой сверху платком, кто-то ворочался и попискивал.
  -  Тамара! Это то, что я думаю? – спросила я с удивлением.
  -  Да, Любушка. Сейчас приедем, и ты увидишь, какой он милашка.
  Машина затормозила возле домика, я смотрела на обшарпанные стены, на старые давно не ремонтированные оконные рамы и входную дверь. Как я просила наш жилищно-коммунальный отдел отремонтировать домик, но они мне отрезали: «В плане на ремонт этот дом не значится! Комнату мы вам отремонтировали. И места общего пользования тоже. Скажите спасибо!»
   -  Спасибо, - огорченно сказала я, уходя из отдела не прощаясь. Пусть считают меня не воспитанной. Но я не обязана облизывать  их! Они выполнили решение суда, и выполнили не очень хорошо. Но Кирилл уговаривал меня, что главное – это свое жилье, и просил не поднимать шум. Да, сначала я кажусь людям спокойной и уравновешенной, даже пассивной. Но стоит меня задеть, нарушить правила, которые они сами же установили, как во мне просыпается их противник, я чувствую, как во мне просыпается героиня романа «Мать» Максима Горького, только листовки не разбрасываю.  Я не стала поднимать шум, затаив до поры обиду на работников жилищно-коммунального отдела. Да и других обид хватало. 
   Приближался 1985 год, как много изменений принес он. И что мне казалось самым важным – он принес гласность. А лично мне этот год принес малыша, моего сына Мишку. Когда я убедилась, что беременна, то пошла к врачу.
  -  Как протекает беременность? – спросила наш участковый врач – гинеколог, женщина лет сорока.
  -  Тошнит, - вяло стала пояснять я. – А когда тошнит, сердце бьется как бешенное. Дышать трудно, ночью задыхаюсь.
  -  Раньше такое происходило?
  -  Не помню. Хотя, может быть два-три раза.
  -  Вас обследовали?
  -  Нет, - ответила я, - кто же меня обследует. В детдоме.
  -  Понятно, - озадаченно произнесла она. – Я даю вам направление к терапевту. Она осмотрит и сделает электрокардиограмму. Записаться к врачу можно в регистратуре. 
   Она протянула мне несколько листочков со словами:
   -  Направления на анализы, сдать необходимо  утром, ничего не кушая.  
   -  Понятно, - пробормотала я. – Как вы думаете, я чем-то больна?
   -  Обследование покажет. Если будет плохой ответ, то положим вас на сохранение. Вы хотите этого ребенка? – врач пытливо уставилась мне в лицо.
   -  Да! – воскликнула я. – Он нужен мне.
   Я вспомнила свои детские мечты о человечке, который будет принадлежать только мне, я буду защищать его, заботиться о нем, а он будет любить меня. Любить безоговорочно, просто так, а вернее, как самого дорогого для него человека – маму. Я почему-то сразу, с первого момента, когда поняла, что у меня будет ребенок, называла его «мальчик», «мой сын», «мой Миша».
   -  Вы очень молоды. Но посмотрим, что покажут анализы и ЭКГ. Моя медицинская интуиция подсказывает, что эта беременность для вас будет благом. Рождение ребенка часто обновляет организм женщины к лучшему. Надейтесь на улучшение. Отец ребенка знает о вашей беременности?  Вы несовершеннолетняя, если он принимает участие в вашей жизни, то имеет право знать о ребенке и помогать вам. А помощь понадобится.  Такой молодой маме очень много надо. 
  - Ничего, - самоуверенно заявила я. – Я справлюсь.
  Она с сомнением покачала головой, провожая меня до двери кабинета. А я со сдерживаемым  бешенством вспоминала разговор с Георгием Ильичом. Как всегда он приходил раньше всех, я поджидала его у входа в цех, так как теперь работала в другом месте.
   -  Георгий Ильич, - остановила я его. – Я хочу сообщить вам, что у меня будет ребенок.
   Он остановился и с насмешкой уставился мне в лицо.
   -  А я тут причем? 
   -  Думаете, что я ничего не помню? Что вы изнасиловали меня 6 ноября? 
   Он побледнел, потом покраснел, вспотел, но быстро взял себя в руки:
   -  Девочка, как тебе не стыдно обвинять меня в этом? Согрешила с каким-то солдатиком, он уехал, и ты решила сделать меня козлом отпущения? Не выйдет!
   Он погрозил пальцем у меня перед лицом. Я сначала зажмурилась, потом ударила рукой его по пальцу.  
   -  Вам меня не запугать! Анализы всех убедят. Будет доказано, что вы отец моего ребенка.  А кроме этого, ваша мама подтвердит, что застала меня у вас в квартире, а Раиса Герасимовна скажет, что она была в санатории.  
   Я решила не сдаваться на его милость. Тамара меня хорошо подготовила. 
  -  Все можно доказать, - убедила она меня. – Запугай его судом. Суд назначит экспертизы, и его отцовство будет доказано. 
    О суде в этот раз я ничего не сказала. Отложила на некоторое будущее.
  -  Дура! – взбесился он. – Никаких доказательств нет у тебя. 
  Он снова побледнел, потом схватился за сердце, и быстро ушел в цех. В аквариуме была у нас аптечка. Но мне не жаль его. Да пусть он совсем пропадет! Решила я.
   Рассказ двадцать пятый
   После праздников я пошла с Кириллом в отделение милиции, чтобы помочь ему получить паспорт.
   Заместитель начальника милиции внимательно выслушал нас. А мы сразу решили не откладывать и поменять фамилии, и рассказали ему об этом. И что меня удивило, он не возражал, дал нам бланки заявлений о замене паспортов, где мы обосновали замену сменой фамилии Филонов (Филонова) на фамилию Морозов (ва) в связи с неблагозвучностью фамилии. Так как у Кирилла не было пока паспорта, то он получил другой бланк на выдачу паспорта в связи с освобождением на фамилию Морозов. Но смысл остался прежний – неблагозвучность фамилии Филонов. 
  -  Но, помни Кирилл, - офицер погрозил ему пальцем, - тебя это не освобождает от постоянного контроля правоохранительных органов за твоим поведением. Хорошо, что твоя сестра поручается за тебя и хочет помочь, прописав по своему адресу и в трудоустройстве. Мы помним, как твоя сестра отличилась, поймав маньяков. Она молодец, смелая и решительная девушка. И верим, что она не оставит тебя без помощи.
  Кирилл удивлено воззрился на меня, я махнула рукой и отвернулась, не хотелось вспоминать тот ужас, когда я могла упасть под поезд.
  -  Она тебе не рассказывала? – продолжал говорить заместитель начальника милиции. – Жуткая история.  Кстати, ты определился с выбором работы?
  - Да, - смущенно улыбнулся Кирилл (какой же у меня приятный и симпатичный брат!), - я приобрел в колонии несколько специальностей. Но сейчас подумал, что лучше всего мне пойти работать сантехником в жилищно-коммунальное хозяйство. Может быть, зарплата и не высокая, но зато сантехникам предоставляют служебное жилье. Сестра обещала сходить со мной вместе в одну жилконтору недалеко  от милиции. Я не то, чтобы боюсь наткнуться на отказ, но она сама хочет проследить за собеседованием. 
  -  Ну и правильно, - одобрил милиционер, отдавая нам наши заявления с его подписью. – Отнесите в паспортный стол. Идите.
   Когда мы вышли из отделения милиции, окрыленные удачей, Кирилл предложил зайти в магазин и купить бутылку водки, чтобы отметить этот знаменательный день. 
  -  Нет, Кирилл, - осадила я его, - отмечать нечего. Мы сдали только заявления. Пойдем  лучше купим что-нибудь покушать. 

   Мне очень не понравилось, что Кирилла тянет к выпивке. Хорошо зная систему «подачек» и «угощений» в квартирах, куда приходят сантехники, я всерьез обеспокоилась, что он начнет выпивать, потом сорвется на чем-нибудь и попадет за решетку, но пока не стала разговаривать с ним на эту тему, не хотела настроить его против себя своим занудством. Ладно, решила я, все потом. 
   А потом закрутилось с моей беременностью и плохим состоянием здоровья. И об этом знали двое: моя подруга Тамара и начальник цеха. На следующий день после моего сообщения он не вышел на работу. Позвонила Раиса Герасимовна и сказала, что он заболел и, возможно, его положат в больницу. Я не знаю, как восприняли печальную новость женщины в аквариуме, так как видела их теперь редко. Наташа приступила к  своим обязанностям, а я работала в диспетчерской службе. Моя обязанность была просматривать заявки на ремонт оборудования и машин, систематизировать их по сходным темам и передавать в ремонтную службу, где определяли, что необходимо для ремонта, писали список запчастей и возвращали заявки мне с этим списком. Мне предстояло собрать одинаковые наименования, сделать заявки на запчасти и отдать в службу снабжения. Потом я сообщала ремонтникам, что запчасти на складе, и они могут их получить. Такой круговорот работ обеспечивал  исправность машин всегда, круглосуточно. 
   Перед новым годом меня встретила Раиса Герасимовна на улице возле комбината в три часа дня. Теперь я работала с 8 часов утра до 15 часов с двумя выходными днями. Она каким-то образом высчитала время, когда я выйду из проходной.
  -  Люба, - позвала она меня, - задержитесь, пожалуйста, на минутку. 
  Я остановилась, повернулась к ней и поздоровалась. 
  -  Люба, скажите, пожалуйста, что случилось у вас с Георгием Ильичом?  Я хотела пригласить вас на 31 декабря к нам. Мы уже привыкли встречать с вами новый год. Но он и слышать об этом не хочет. Что случилось?
  Я взвешивала все какую-то секунду и решила, что скрывать нечего. Скоро и так все станет ясно. Если бы у нас не было последствий (если бы я не забеременела), то ему удалось бы  всех обмануть, внушать, что я оговариваю его. Но тут от фактов не уйдешь. Судьба так распорядилась, и его тайная страсть стала явью. 
   -  Не молчите, Люба, - продолжала она, - скажите, что случилось. Я не буду вас обвинять, какой бы правда не была. Я очень привязалась к вам. А он, мой муж. Он самостоятельный взрослый человек. И отвечает за свои поступки, даже если он оскорбил вас.
  -  Вы скажете мне все? – спросила она после короткой паузы.
  -  Да, Раиса Герасимовна. Причина в этом, - я выразительно погладила живот. 
  -  Вы беременны! – воскликнула она. – Но это же не причина порвать с нами отношения. Вспомните, как я заботилась о вас, я люблю вас, Люба. Я хотела, чтобы вы стали мне дочерью. Давайте, будем вместе растить вашего малыша.
  -  Раиса Герасимовна, мне очень грустно говорить об этом, но ваш муж виновник моей беременности и он отказался признать это.
  -  Мой муж! – сдавленно сказало Раиса Герасимовна. – Не может быть. Он никогда бы не осмелился. Вы, вероятно, совратили его.
  -  Вы забыли, что я несовершеннолетняя, и у меня никогда не было других мужчин. Да и с ним все произошло случайно, когда вы были в санатории. Его мама может подтвердить. 
   -  Его мама! – воскликнула бедная женщина, она зашаталась, и я испугалась, что она упадет в обморок, подскочила к ней:
   -  Давайте, я вызову скорую помощь.
   -  Нет!
   Но глаза у нее закатились, и она медленно осела на снег. Я побежала в проходную и попросила увести ее с улицы и вызвать скорую помощь. Два охранника подхватили ее под руки и втащили в проходную. Там, по крайней мере, тепло. Я постояла на улице, дожидаясь скорую помощь. Скорая пришла быстро минут через пятнадцать, я видела, как ее вынесли на носилках в сопровождении врача и санитаров. Машина уехала, я подошла к охранникам.
   -  Что сказали врачи?
   -  Да ничего, - ответил мне один из них, закуривая сигарету, - она была без сознания. Надо мужу позвонить, что у нее или инсульт или инфаркт. 
    Я тяжело вздохнула. Нет, своей вины я не чувствовала. Все можно в жизни скрыть, кроме появления новой жизни…
    Новый 1985 год я встречала с Кириллом и Тамарой в своей комнате. После ремонта она выглядела веселее. В комнате стояли старенькие деревянная кровать, стол, два стула и кресло кровать. А самое интересное, что Кирилл купил у какого-то пьяницы исправный холодильник «Бирюза».  Так что жить в комнате можно. Проблемы были с соседями, но об этом потом.
   Мой котенок носился по комнате, шкодил и время от времени просил есть. Я варила кашу себе и ему. Он с удовольствием ел вместе со мной. Туалет ему я сделал из старой сковородки. Он со мной согласился и одобрил ее. Такой забавный. 
   Я накрыла стол так, как когда-то накрывала его наша мама. В память о ней (хотя она, возможно, и жила где-то) мы теперь были Морозовы.  На столе была курица с рисом, тушеная в духовке (очень сложный процесс, так как курицу необходимо поливать жиром и маслом, пока она готовится), испекла свой первый пирог с капустой. Хотела с яблоками, но яблоки были плохие, а на рынке яблоки сорта джонатан - очень дорогие. Мы купили несколько штук, чтобы покушать. На комбинате достали заказы с  шампанским, водкой, шпротами и копченой колбасой.  Тамара принесла салат оливье. Но она называла его столичный, потому что он был с вареной колбасой.  Мне было смешно: если с колбасой, то столичный, а если с курой – то оливье. Но все-таки праздник удался. Кирилл ел с аппетитом и заявил, что никогда не ел ничего вкуснее. Еще бы, ему досталось: детдом, потом колония. Но теперь он в домашней обстановке может чувствовать себя свободно и сытно. Я улыбалась, глядя на его счастливое лицо. Он уже работал сантехником, как и обещал в милиции. Зарплата не велика, но жить можно. У меня немного больше. И я уже начала копить деньги, чтобы купить маленькому кроватку, коляску и приданное. И даже подумала, как хорошо, что я не купила новое пальто и сапоги. Фигура моя раздастся, и новое пальто не подошло бы. Я решила, что все потом. Будущее не планировала, что получится, то получится. Да и сглазить боялась, мечтая о хорошем,  или напросится на проблемы,  думая о плохом. 
    После праздников я узнала первые ужасные новости.
    Раиса Герасимовна умерла в больнице, не приходя в сознание. Ко мне подходил дознаватель из милиции и спрашивал, что случилось, почему она упала без сознания.  Я соврала, да, соврала, так как хотела только одного, чтобы меня оставили в покое. Я сказала, что она подошла ко мне, чтобы пригласить меня на встречу Нового года, но я отказалась. У меня семья, объяснила я ей, и встречать Новый год я буду с семьей. 
   -  Вы ждете ребенка? – спросил он, сверля меня колючими голубыми глазами.
   -  Жду! – ответила я, не отводя взгляда. 
   -  А кто отец? – продолжал он в том же жестком тоне.
   -  А это мое личное дело. Нет отца.
   -   Вам семнадцать лет, - подвел он черту нашему разговору.
   -  Ну и что? Я давно выпущена во взрослую жизнь. С тех пор, как детдом дал мне направление на работу на комбинат.
   -  У вас был конфликт с начальством. Вас неправильно оформили на работу, и вы заявили об этом через несколько месяцев.
   -  Слишком поздно я узнала, что меня используют не по должности. Я потеряла в зарплате. Да и отпуск мне обещали предоставить, но так и не предоставили. Отпуск мне дали только через одиннадцать месяцев. А мне полагался учебный отпуск, как ученице. Но меня поставили на место, так как я не была ученицей, а табельщицей. Но разницу в зарплате так и не вернули.
   -  Понятно, - сказал дознаватель, делая пометку в записной книжке. – Вам покровительствовали начальник цеха и его жена, это правда?
  Я хотела ответить утвердительно, но вовремя вспомнила, что они просили никому не говорить об этом. Напрашивался вывод, что они сами тоже держали это в тайне.
  -  Раза два они передавали мне вещи своей дочери, чтобы мне было легче жить на маленькую зарплату. Если это называется покровительство, то да. 
  Он отвел взгляд, спрятал записную книжку, и я уже подумала с облегчением, что он сейчас уйдет. Но он помедлил секунду и спросил:
  - Вы знаете, что начальник цеха очень болен? Его положили в больницу. Вероятнее всего, он не вернется на работу, его выпишут на инвалидность.
  - Болен! – воскликнула я. – А что с ним? 
  -  Вы не знали? У него был микроинсульт, осложненный пред инфарктным состоянием.
   -  Какой ужас! – лицемерно сказала я. – Как сильно он переживает смерть жены. 
   -  Да! Это так.
   Дознаватель повернулся ко мне спиной и направился к проходной. А у меня сердце заколотилось, как бешеное. Как тогда – 6 ноября. Мне очень жаль Раису Герасимовну, а ее смерть ударила его, так как он скрыл от нее истинную причину своего отвращения ко мне. Их семья прекратила свое существование. А моя семья вскоре пополнится. Мой сынишка Миша появится на свет, будет расти, и радовать свою мамочку. А я его никогда не брошу.
   С такими положительными мыслями я пошла домой.
  Рассказ двадцать шестой
   В самом деле, начальник цеха у нас поменялся. Был назначен новый из инженерного состава Дмитрий Прокофьевич, мужчина внешне незаметный с уже наметившейся лысиной,  лет сорока. В конце февраля, уже после празднования 23 февраля (Дня советской армии и флота), он пришел в диспетчерскую и обратился ко мне. Голос он вырабатывал командный, поэтому говорил громко и часто откашливался. 
  -  Филонова! – начала он, и мы все воззрились на него.
  -  Я теперь Морозова, - заявила я, - и приказ был в январе. 
  -  Замуж вышла? Впрочем, не имеет значения. У нас табельщица Наташа уходит снова в декретный отпуск. Ты, помнится, работала табельщицей, замещала ее. Я снова перевожу тебя табельщицей.
  -  А этот перевод имеет смысл?
  -  То есть? – недоуменно сказал он. – Я отдаю приказ, и ты завтра возвращаешься в цех.
  Все плановики и диспетчеры, которые были в курсе моего предстоящего ухода в декретный отпуск, переглянулись и заулыбались, но так украдкой, опустив головы к бумагам. Лишь бы не привлечь его внимание к себе лично.
  -  Я тоже ухожу вскоре в декрет. С четырнадцатого июня. Остались три месяца. 
  Он удивленно вытаращил глаза. 
  -  Ничего себе дела. Не успела замуж выскочить и уже в декрет.
  -  Ну да, - подтвердила я. А это интересно – выдавать себя за замужнюю женщину на работе. Раз обстоятельства так сложились, то я решила продолжить играть эту роль. – Дело-то житейское, - продолжала я с усмешкой, вспомнив знаменитую фразу Карлсона Который Живет на Крыше. 
  Он оглядел всех присутствующих, чтобы выбрать очередную жертву, пригодную к исполнению работы табельщицы. Женщины молчали, их устраивала своя работа. Плановики очень цеплялись за свою работу – 20 дней ничего не делать, а 6 дней работать и задерживаться на работе допоздна, подводя итоги выполнения плана цехом. Диспетчеры тоже не хотели менять что-то в своей работе. Очень удобно, походить по комбинату с видом вечной озабоченности о бесперебойной работе машин и другого оборудования, и за это время договориться о ремонте своих квартир, домов, заказать грузовик для перевозки домашних вещей сначала на дачу, потом с дачи, записаться к парикмахерше и многое другое сделать за рабочий день. Я все это усвоила и тоже, думая о будущем, не хотела что-то менять в своей работе.  Разве мне не пригодится такая работа, когда у меня будет маленький ребенок? То оформить его в ясли, то в садик, то в школу. И все это делать в рабочее время. Нет, перспективнее работы не найти. Это не 6 часов стоять у машин. Когда и в туалет прядильщицы бегают как угорелые, чтобы не пропустить что-то опасное в процессе работы. А насмешки над новенькими! Кто-нибудь с противоположного конца машин подает новенькой знак, что у нее катушка соскочила или нитки порвались. Она, покраснев от волнения, мчится в поисках неисправности, но ничего не видит. Обходит одно и то же место несколько раз, но все нормально. Девчата хохочут, отвернувшись от нее. Работницы старше в таких розыгрышах не участвуют, но и не помогают в сложных ситуациях. Усталые, нервные от такой работы так сильно, что иногда веки глаз дрожат от напряжения или губы кривятся. Уходят на пенсию досрочно (в 50 лет), но обычно работают еще лет 5-6, так как пенсия маленькая и достойно на нее жить невозможно.  Есть, конечно, орденоносцы Трудовой доблести, у них и зарплата 230-240 рублей, и пенсия соответственно 115-120 рублей. Но как же эта сумма им достается, каким адским трудом и потерями здоровья:  камнями в почках, артрозом костей, неврозом. 
  - Знаете что, - предложила я ему, - вы переведите ученицу прядильщицу на должность табельщицы. Как когда-то со мной поступили.
  Женщины одобрительно заулыбались и закивали ему, вдохновляя на такую кадровую перестановку.
  -  А это мысль! – он бросил на меня колючий взгляд и вышел из конторы.
  Женщины сразу принялись бурно обсуждать, что Наташа  торопится закрепить семейные узы вторым ребенком. А я подумала, что это нормально. Если бы я была замужем, то тоже так поступила. Двух детей погодок легче одевать и воспитывать. Я вспоминала маму. Мне много вещей досталось от Кирилла, особенно до двух лет. Только потом с трех лет она стала одевать меня как девочку – нарядно, с бантиками в косичках. Но потом мои вещи перешли Маше. Как они там все живут? Взгрустнулось мне. Маленьких я даже ни разу не видела. А прошло почти десять лет, как умерла тетя и мы попали в детский дом. Маше исполнится четырнадцать лет. Думаю, что она помогает маме. Если бы  мы с Кириллом остались с мамой, то тоже помогали бы ей. Но она испугалась трудностей, бросила нас. Я совсем не осуждала ее, но мне не довелось встретиться с ней никогда, поэтому я не могла объяснить ей, что продолжаю ее любить, жалеть, что понимаю ее. 
   От таких мыслей слезы наполнили глаза, я кашлянула и вышла из конторы, прошла в туалет и долго стояла у окна, пока кто-то из наших женщин не заглянул сюда.
  -  У тебя что, живот болит? Или тошнит? Меня послали посмотреть, что с тобой. Токсикоз все-таки.
  - Да нет, ничего, - махнула я рукой, отворачиваясь к окну. – Поташнивает, но скоро уже обед и я пойду домой. Аппетит не пропал.
  Улыбнулась я, проходя мимо нее  к выходу из туалета.
  Аппетит был хороший. Если бы и с остальным моим организмом было так же хорошо! Меня положили на один  месяц в больницу на сохранение. Сделали вывод, что у меня больные сердце и бронхи. Но серьезное обследования для постановки диагноза оставили на «потом», после родов.
  Я попросила Кирилла пожить у меня в комнате, у меня и лучше, и котик мой будет присмотрен. 
  Его комнатушка в подвале была отдельной – все в одном: и комната, и кухня и туалет. Но была газовая плита, свет, вода холодная и горячая. Мебель ему притащили кое-какую, оставшуюся бесхозной. И он был счастлив. Я просила его, умоляла, чтобы он не выпивал с мужиками и не водил их к себе. Он снисходительно смотрел на меня свысока и говорил мне:
  -  Люба, я мужчина. Я самостоятельный мужчина. Не надо со мной нянчиться. Сам знаю, как и друзей выбрать,  и выпивать с ними или нет. Не нервничай, тебе это вредно. 
   Он погладил меня по руке и притащил полную сетку картошки. Вроде, я тебе помог, а ты не приставай ко мне.
                           **********
   Время быстро пролетело. Встречали меня  с сынишкой из роддома из профкома, из комсомольской организации и от хора. Подарков столько принесли, что я аж ахнула. Кирилл позвал всех ко мне, открыл  несколько бутылок шампанского, поставил апельсины и яблоки. Бокалов для шампанского не было, он собрал все чашки по квартире. Я не считала, но людей пришло много. А я сидела с сыном Мишей на кровати и любовалась им. Он спал. Такой хорошенький, я считала, что он похож на мою родню, что ничего от Георгия в нем нет. Только в связи с этим я и вспомнила о Георгии Ильиче. 
   Георгий Ильич, как говорили мои сотрудники, жил с мамой. Чувствовал себя плохо, правая рука плохо действовала, а нога слегка приволакивалась. 
   Я решилась пойти к нему, чтобы поговорить о регистрации Мишеньки. Должна же в нем совесть проснуться, считала я, ну не хочет признавать нас, но сына надо зарегистрировать честь по чести – дать ему свою фамилию. Но я столкнулась с жуткой несправедливостью, даже злобой.
  Дверь открыла его мама. Она сразу узнала меня, я видела по ее побледневшему лицу, и хотела захлопнуть дверь перед моим носом. Но не тут-то было! Она не знала, с кем  столкнулась. Я вставила ногу между дверью и косяком. 
  -  Кто вы такая! – заговорила она громким шепотом, вероятно, чтобы не привлекать внимания соседей. – Я милицию вызову!
  -  Вызывайте! – сказала я. – Пусть все узнают, что ваш сын насильник, что он отец моего ребенка.
  -  Из-за вас Раечка погибла, - сморщила его мама лицо, пытаясь выдавить слезы. – Уходите. 
  -  Мама, кто там? – раздался голос Георгия Ильича из комнаты.
  - Никто. Соседка за солью приходила, - она пыталась вытолкать меня, подвигая своим полным боком меня в живот.
  Но он вышел. На какой-то миг замер, а потом заговорил с гневом:
  -  Вот она пришла! Низкая тварь. Пришла навязать мне своего выродка. Но не будет этого. Никогда не будет.
  Он разволновался, прислонился к косяку и покрылся потом. Я испугалась, что его удар хватит, тогда моему сыну будет все равно, есть у него отец или нет.
   -  Георгий Ильич, - как можно спокойнее сказала я, - образумьтесь. У вас есть сын, очень хороший малыш. Он нуждается в вас, вашей помощи. Впрочем, я помощи не прошу. Пойдемте вместе со мной и зарегистрируйте нашего ребенка. Прошу вас. Я готова дать любые расписки, что не претендую на алименты и площадь. Я сама выращу мальчика.
  -  Уходите, прошу вас, - умоляюще говорила его мама. А он грозил мне рукой.
  -  Ты и так ничего не получишь! Я не признаю его. Мне не нужен твой недоносок.
  -  Глупости какие, - обиделась на его слова я, - он родился в срок! Он ваш ребенок, может высчитать. С шестого ноября ровно сорок недель.
  -  Ничего высчитывать мы не будем, - резко заявила его мама, и захлопнула дверь, воспользовшись  моей короткой растерянностью.
  -  Он ваш маленький внук, - сказала я  в закрытую дверь, вытирая побежавшие слезы по щекам. Но мои слова провалились в пустоту их бездушия.
   Я  сама в одиночестве зарегистрировала малыша: Михаил Георгиевич Морозов.  
  -  Маленький мой! – говорила я ему, целуя в щечку. Внутренне я надеялась, что отцовский инстинкт проснется в Георгии Ильиче и он признает его, я бы допустила встречи его с сыном. Но этого не произошло никогда. Миша был мой сын, только мой. И мне не нужны были навязчивые женихи, или поклонники, которые набивались ко мне в гости или в мужья. Ни один мужчина не бывал у меня дома, кроме брата. Мне хотелось самой все делать для ребенка, кормить, одевать, устраивать в ясли, потом в садик, пока не пришел 1991 год. Наступили тяжелые времена.
   Рассказ двадцать седьмой
   1991 год. Время визиток и покупка продуктов по талонам. Талоны на сигареты и водку я отдавала Кириллу. Но не для того, чтобы он накурился и напился до умопомрачения, а чтобы чувствовал себя уверенно, имея запас болгарских сигарет и русской водки. Он чувствовал. Бегал по квартирам и стойко отказывался от предложений закурить или выпить.  Он брал угощение деньгами. Деньги отдавал мне, зная мою скрупулезность, даже зажатость по трате денег. После родов я купила себе шубу и пальто в кредит. Выбор мой был недорогой и за 24 месяца я рассчиталась. Потом стала копить на телевизор. Но когда осенью 1990 года пришла в универмаг и увидела несколько моделей ленинградского и московского производства, то решила, что надо покупать. 360 рублей мне придется долго копить. Тем более, что первый взнос был небольшой – всего 50 рублей. И я купила телевизор «Темп» с большим экраном, сынок мой радовался, но я сразу установила свои правила пользования телевизором – не больше двух часов и только детские передачи. Сама я не умела наслаждаться телепередачами, так как не была избалованна просмотром фильмов и концертов. Радио работало постоянно, и я, выбирая свободную минутку, сидела под ровный его рокот с книжкой. На комбинате была отличная библиотека, которая постоянно пополнялась новыми книгами и журналами по подписке. Для себя я брала какой-нибудь роман, например «Битва в пути» или «Знакомьтесь, Балуев», а сынишке сказки Алексея Толстого и Чуковского. 
   Перед сном я сидела с моим Мишуткой и читала ему две – три страницы, после чего он засыпал. А я уже переключалась на чтение романа. 
   Но, самое удивительное было впереди. В 1991 году мне сообщили в бухгалтерии, что платежи за телевизор возвращают. Я пошла в универмаг и поразилась опустевшим прилавкам. Не было тканей, теперь шерстяные габардины и ситцевые ткани было днем с огнем не найти. Наш магазинчик с тканями при комбинате еще работал, но и в нем ассортимент был ниже, чем обычно. Объясняли все это временными трудностями с сырьем. Но потом еще хуже стало. Комбинат перевели на трехсменную работу. Освободился персонал целой смены. Начались сокращения рабочих. Пенсионеры заволновались, так как их судьба была предрешена – в нашем городке они уже не могли рассчитывать на другую работу. Если только идти к железной дороге и торговать, как и другие старушки, квашеной капустой и солеными огурцами.
   А отдел радио и телетехники в универмаге совсем закрылся. Я спросила у заведующей магазином, куда вносить деньги за купленный телевизор в кредит, она написала мне адрес – остался не то магазин, не то ремонтная мастерская, которая приняла на себя все обязательства прежнего отдела, в том числе и получение денег за товары, приобретенные в кредит. Они мне выписали кассовый ордер на сумму денег, которые я сдала. А мне еще предстояло платить целый год. Я как-то внутренне забеспокоилась, потому что слышала о формировании разных бандитских групп, которые выколачивали долги палками и кулаками. Дома я пересчитала деньги, которые мне отдавал Кирилл, как раз получалась сумма моего долга за телевизор. На следующий день я вернулась в эту мастерскую и отдала им все деньги. Никто не выразил удивления, приняли и выписали кассовый ордер.
  -  Я вам все отдала, весь остаток долга, - сказала я, желая подчеркнуть особенность моего прихода к ним.
  -  Да, да, - рассеяно сказал мужчина.
  -  Вы отметили, что я вчера тоже принесла деньги? – спросила я.
  -  Милая женщина, конечно, отметили, - заверил он меня, но как-то рассеяно, как будто мысли были заняты другим. 
  -  Скажите, пожалуйста, - решила я рассеять свои сомнения, - телевизоры будут продаваться теперь только у вас? А что будет в универмаге?
  -  А вы хотите еще один купить? – усмехнулся он.
  -  Нет, но брат мой захочет, - ответила я (а сама внутренне сжалась в комок – вот именно захочет, а денег уже нет). Что вы подскажете?
  -  Вы слышали о приватизации магазинов, фабрик и заводов? – ехидно проговорил он.
  -  Конечно, я новости слушаю, -  подтвердила я,  - а что такое приватизация?
  -  Отдел телевизионной техники стал называться ЗАО «Радио и телевизор», в универмаге аренда помещения теперь очень дорогая, мы – акционеры, и мы приобрели эту мастерскую, будем напрямую выходить на производителей телевизоров и приобретать их для торговли. Только, поймите, для того, чтобы покупать, надо иметь начальный капитал. У нас его пока нет. Накопим, тогда начнем покупать. Тогда и ваш брат сможет купить. Или поезжайте в Москву или Ленинград и покупайте там. Думаю, там проще. 
   -  А как же кредит в банке? Говорят, можно взять для предпринимательской деятельности.
   - Мы еще только разворачиваем свою деятельность, у нас нет спонсоров и нет поручителей. Без них нам никто не поверит. 
   -  Понятно, - пробормотала я и, понурив голову, пошла домой.  Что же делать? Если брат захочет забрать свои деньги, то я не смогу ему их отдать. Господи, что я натворила! И все из-за этого ящика. Дома я с ненавистью посмотрела на этот ящик. 
   Но с другой стороны, как хорошо, что я потратила эти деньги. И я поняла это в феврале 1991 года. Неожиданно наше комбинатовское радио объявило, что если работники сдадут деньги в кассу комбината, то эти деньги будут обменены на новые купюры. Но принимают от 100 до 200 рублей, и только в крупных купюрах (50 рублей).  На остальную сумму надо представить объяснительную записку, откуда взялись деньги, почему они находятся на руках. Я проверила свой кошелек – несколько десяток и еще трешки и пятерки, мелочь. Как хорошо, ничего не надо нести. Но я пошла к кассе – что там творилось! Очередь стояла преогромная, через весь коридор и выходила во двор.  
   -  Люба, - крикнул кто-то из очереди, - иди в конец. 
   -  Да мне не надо. У меня нет денег. А что это будет?
   -  У тебя нет денег! Слушай, выручи, у меня много. Возьми у меня двести рублей и сдай на обмен, как свои. Вставай впереди меня. 
   В очереди сделали попытку поворчать, но тут же замолчали. Все были напуганы сменой купюр, считали мысленно, все ли деньги достали из своих «чулок».  В сберкассе все должно было пройти автоматически – людям уже выдавали бы вклады в новых купюрах. Но кто же знал! Получить ничего не удавалось, наши женщины жаловались, что деньги не выдают. Кассиры отвечали: «Нет наличных денег. Ждите привоза». Некоторые дежурили в сберкассах полный рабочий день, особенно пенсионеры, которые имели накопления на сберкнижках, а теперь им ничего не выдавали. У меня на книжке ничего не было, собиралась открыть, но предпочитала держать деньги дома. Да как-то и не задерживались у меня деньги, слишком много дыр было в моем маленьком хозяйстве, которые необходимо было залатать. 
   Вечером того злосчастного дня ко мне прибежал Кирилл. Он был взволнован. 
   -  Люба, ты не забыла, что я тебе деньги отдавал? Там были сотенные купюры, сегодня их меняли. Ты знаешь?
   -  Кирилл, не волнуйся. Все в порядке. Но я должна тебе признаться. Только прости меня. Я все тебе верну. Но не сразу, за полгода. Может быть, - добавила неуверенно я.
  -  Люба! – вскричал Кирилл испуганно. – Люба, что ты натворила?
  -  Кирилл, не кричи. Мишу напугаешь. 
  Миша сидел за столом и уплетал пюре с биточками. В нашей столовой можно было купить полуфабрикаты разных продуктов. Мы посмотрели на него, и отошли к окну.
   -  Люба, не пугай меня. У меня нет других денег. Ты же знаешь, что я хотел одеться получше. А то ни одна женщина не захочет со мной знакомится.
   -  Кирилл, ты знаешь, что я купила телевизор. Так вот, тот отдел в универмаге закрылся, открыли ЗАО. Акционеры купили мастерскую и теперь собирают деньги, чтобы начать закупку телевизоров у производителей. Ну, ты же видишь, что твориться. Теперь открывают кооперативы, ЗАО и индивидуальные предприятия. Я отдала им весь долг за телевизор, побоялась неприятностей. Чтобы бандиты не наехали на меня, требуя денег. Вот так. Ты теперь возненавидишь меня? Да?
   -  Люба, я верил тебе больше, чем себе. Но в одном есть польза, что я не засветился с этими деньгами, что мне не пришлось менять их.
  -  Что значит «засветился»? – удивленно спросила я.
  -  То и значит, что были возле банков и сберкасс некоторые темные личности, они высчитывали тех, кто пришел с крупными суммами и предлагали обменять им на новые купюры без банка, но за небольшой процент. Так: из рук в руки, долой  от 2 до 5 процентов от суммы. Кто-то соглашался. А потом и того лишался.
  -  Как же лишался? – спросила я. – Обмен проходил один день – сегодня! Когда же успели что-то сделать?
  -  Успели, Люба, успели. Ладно, бог с тобой, моя золотая рыбка. Если мне деньги понадобятся, то мы продадим твой телевизор.
  -  Кирилл! – воскликнула я. 
  -  Люба, я предупредил. Пеняй на себя, - сказал он, поцеловал Мишку в щечку и ушел.
   Что я могла ему ответить?  Я смотрела на него в окно. Он прав. Я виновата, получила телевизор за его деньги. А жизнь стала такая сложная. Я не представляла, что будет со мной дальше. Зарплату задерживали, на все один ответ - не было средств в банке. Мы все работники комбината жили на субсидии государства. Теперь субсидии не перечисляли, так как тоже не было денег, не было у государства  наличных денег. М. Горбачев сообщал в своих выступлениях, что надо переходить к другому виду собственности – к акционерной, что деньги надо зарабатывать. А как мы можем заработать, если  на комбинате нет средств на приобретение сырья.  Уже и талоны не спасали нашу нужду в продуктах. На рынке можно было купить и мясо и картошку, но на что? Я смотрела на ящик с экраном с ненавистью, я потратила все деньги на него и свои и Кирилла. А мне надо сына растить. Сама-то я  могу обойтись с картошкой с постным маслом, но моему ребенку надо нормально питаться, чтобы хорошо развиваться. 
   Надо искать дополнительную работу, решила я, такую, где деньги вращаются постоянно. То есть пойти куда-то работать продавцом. Требовалась дежурная в хлебный ларек, получать хлеб ночью. Платили десять рублей за ночь. Но с кем же оставить сына?   Я подумала о старушке в нашей квартире, которая сдавала комнату за десять рублей. Отношения у нас сложились нормальные.  Попрошу ее присмотреть за сыном. Он спит спокойно, надо только время от времени проверять, не проснулся ли он, не хочет ли писать. А утром я прибегу и отведу его в садик. Надо выдержать этот год, в 1992 году он пойдет в школу. Тоже будут проблемы, но все можно выдержать. По крайней мере, сокращение мне не грозит. Я сразу заявила в профкоме, что в случае моего сокращения у всех будут проблемы, так как я нахожусь под защитой государства. Я мать-одиночка, и у меня ребенок до 14 лет. Пока Мише не исполнится четырнадцать лет, я могу пользоваться своим правом. 
    Я выглянула из комнаты, где находится старушка  - у себя или на кухне. Даром она,  конечно, не согласится. Пообещаю ей пятнадцать рублей в месяц, пока нам не выдадут зарплату.
   Я постучала в дверь.
   -  Полина Ивановна! Можно вас на минутку?
   Она приоткрыла дверь.
   -  Что случилось, Люба? 
   На меня смотрело неприятное оттекшее лицо, под серыми глазами мешки и следы постоянно стекающих слез.  Но выбора не было. Что мне ее внешность. Пусть присматривает за моим Мишуткой, а если что случится, я с нее спрошу по полной. Но сейчас не буду пугать. Сейчас мне надо пойти и устроится на работу в этот хлебный ларек.
  Рассказ двадцать восьмой
  Мне пришлось устроиться на работу  в хлебный ларек, чтобы расплатиться с братом за деньги, которые я использовала. Платили хорошо, десять рублей за ночь. Я потребовала, чтобы деньги отдавали сразу. Так было надежнее, все эти ларьки меняли свой адрес, как перелетные птички. Они ускользали от налогов, санинспекции и пожарного надзора. Хозяин ларька не возражал. Моя соседка Полина Ивановна согласилась присматривать за моим сынишкой ночью. Он мальчик большой, шесть лет, но все-таки на всякий случай я хотела, чтобы рядом с ним был взрослый человек. Пусть даже эта старушка, так лучше, чем никого. Она заломила цену – тридцать рублей за месяц. Но я заработаю триста рублей, которые смогу отдать брату. Я решила, что все сделаю, чтобы заработать эти деньги. Ночью в ларьке удавалось иногда вздремнуть между приходом машин. Машин было четыре, и все они от разных пекарен привозили разнообразный товар. Такого ассортимента хлеба и булки наш городок никогда не видел. Но пришло время частных предприятий – сразу возникли пекарни, кондитерские и ларьки. Товар исчез в магазинах, но всплыл у предпринимателей. Плавно, но верно вся продукция (причем любая) миновала базы, сразу поступала к частникам. 
   Потом я узнала, что ухудшилось питание в детских садах, домах, больницах и школах. Интернаты закрылись, потому что родители не хотели подвергать детей испытаниям голодом. Дома семья всегда сообразит, где и как достать продукты и что приготовить.  Но начались увольнения, отпуска по инициативе администрации и закрытие цехов. У нас было много ленинградцев, они со слезами на глазах вспоминали блокадные годы, когда делили в семье каждую корочку хлеба и собирали крошки в ладонь.  Но тогда страну  атаковали фашисты, а в эти странные годы никто не атаковал страну, но, вероятно, был внутренний враг, который решил, во чтобы то ни стало, довести народ до ручки. И доводили. В 1992 году появились дети, сбежавшие из дома, нищие, облепившие людные улицы, платформы и церкви. К поездам выходили женщины и мужчины, которые предлагали пассажирам книжки из собственной коллекции, полотенца китайские (чудом сохранившиеся дома) и другие вещи. Антикварного магазина у нас не было, но появились коллекционеры, которые скупали и книги (ценные, старинные и подписные), и фарфоровые статуэтки, и украшения.  Я смотрела на эту красоту, которая появилась на наших улицах, но купить не могла. Берегла каждую копейку, а вернее сказать, каждую десятку. Потому что инфляция (так называли это явление) безумно росла, в конце 1992 года мой оклад увеличился в 10 раз. Но получить свою зарплату я не могла, ее задерживали на три месяца. Позднее начали предлагать взамен денег товар, который выпускал наш комбинат – постельное белье, халаты, пижамы, ночные рубашки и ткани. Но я брала что-то из этих наименований очень осторожно, потому что обменять или продать было не просто. Наш городок отличался производством такого товара, и магазины быстро наводнили ими. Наши женщины советовали мне поехать в Ленинград или Москву и продавать там. И многие ездили, охотнее всего в Москву – там на ВДНХ был устроен настоящий базар. И покупатели находились всегда. Но с кем же я оставлю сына? Опять обращаться к соседке Полине Ивановне? Мне не хотелось. Может быть, я внутренне не доверяла ей. Но и ей приходилось не сладко, задерживали выплаты пенсии. Ее знакомые старушки, которые торговали возле станции, тоже терпели убытки, их товар не все уже покупали так бойко, как несколько лет назад. Наш городок терпел страшный крах из-за недостатка денег. Люди не могли сбыть то, что продавали всегда. Но я все-таки по старой памяти заходила на станцию, покупала огурцы, яйца, картошку и капусту. Фруктов в магазинах не было, но и магазинов стало меньше, на их месте открывались закусочные и кафе. Не знаю, из чего там готовили обеды и ужины, но они работали. Я в них не заходила. Мне было важно накормить сына, брата и оплатить счета за электроэнергию. Мы все боялись, что свет отключат. У Кирилла тоже появились проблемы – ему приходилось ремонтировать краны, трубы и смесители с помощью старого оборудования. Он ходил по помойкам и старым цехам (брошенным и закрытым), чтобы собрать разные вентили, прокладки и краны, пригодные для ремонта. Все-таки ремонт – это живые деньги. Люди находили десятку, другую, чтобы заплатить за новую прокладку. Все новое исчезло из обихода! Стремительно, как снег весной. 
    В школах, на мое счастье, разрешили приходить в любой одежде, не только в форме. У меня остались некоторые ткани, которые я не сумела продать, и я пошла к Тамаре, чтобы она сшила сыну костюм для школы. 
   Общежитие я не узнала, в комнатах ютилось по десять человек. Лестница была грязная, горячей воды не было. 
   -  Тамара, здравствуй, - поздоровалась я, входя к ней в комнату.
   Она сидела за столом, положив голову на руки. Она вздрогнула.
   -  Люба! Как здорово, что ты пришла. Садись.
   Она подняла голову с красными глазами и весело посмотрела на меня. Куда делась та девушка – с веселыми глазами, завитыми волосами и улыбкой на полных губах. Передо мной сидела женщина, измученная работой и заботами, и вымученной улыбкой. Прошло десять лет с тех пор, когда я пришла в их комнату. Ей было теперь 34 года, но выглядела она старше, замуж не вышла, жилья своего так и не получила.
   -  Тамара, как ты?
   -  Любушка, все нормально. Работаю на рынке, торгую, чем придется. Доход небольшой, но жить можно. Конечно, без выходных, потому что у меня место хорошее. Если не приду, то его займет кто-нибудь другой. А так я плачу «крыше», они мое место стерегут, но только на один день. Сегодня на рынке санитарный день. Закрыт на обработку. Да уж, какая там может быть обработка! Его надо сжечь, чтобы обработать от заразы, крыс и мух.
   Тамара рассмеялась. Я растерялась, как же она сошьет мне костюм для Миши, если работает ежедневно. 
   -  Тамара, я к тебе с просьбой. Но не знаю, как ты справишься. Ладно, не буду и говорить.
   -  Люба, брось! Говори. Конечно, я если смогу, то помогу тебе. Что ты хочешь?
   -  Костюм сшить Мише для школы и других торжественных случаев. Ткань у меня есть. Я тебе заплачу. 
   -  Люба, я шью, но дорого. За костюм возьму 500 рублей. 
   -  Правда? – я обрадовалась. – Я заплачу тебе пятьсот рублей. Зарплата у меня хорошая, только на нее мало что купишь. И еще пособие на ребенка получаю.  Пособие, слава Богу, не задерживают. А зарплату, ты, вероятно, догадываешься,  один раз в два-три месяца. 
   -  Да, слышала от наших. Меня отправили в отпуск уже пол года назад. Но лучше так, чем совсем без работы остаться. Где у нас можно устроиться? Только на рынке торговать, где я теперь и работаю.
   -  Да, загнали нас в клетку. Неужели все так живут, Тамара? 
   -  Ну, почему, Любушка. Кто-то сумел разбогатеть. Телемарафоны смотрела? На помощь детским домам и больницам богачи отщелкивают из своего кошелька миллионы. Откуда взялись эти миллионы? Попали в струю, думаю, той же торговли, навезли товаров импортных, получили бонусы от производителей, а здесь деньги от покупателей. 
   -  Тамара, - спросила я нерешительно, - ты торгуешь, знаешь наверняка – товары действительно импортные и хорошие?
   -  Да! Люба, качество так себе: колготки быстро рвутся, трикотаж вытягивается, синтетика трещит. Но вещи красивые, притягивают людей. Мы такого не видели никогда. Давай твою ткань. Размеры сняла?
  -  Да, Тамара. Все принесла.
  Я выложила сверток на стол. Тамара развернула, измерила шерстяную ткань, шелк на подкладку. 
  -  Пуговицы не купила?
  Я покачала головой. Забыла я про пуговицы.
  - Ничего. Подберу какие-нибудь из своих запасов. Приводи Мишу на примерку в следующий понедельник в семь вечера. По понедельникам торговля плохо идет, я ухожу раньше домой. А обычно с 8 утра до 20 часов вечера. Привыкла. У нас там и чаю попить можно и покушать или пирожков купить. Так что не пропадаю. И все-таки не мешки с мукой на станции грузить.
   Тамара расхохоталась, я узнала мою соседку по комнате былую Тамару.
   -  Как выглядит общежитие, Тамара! Ужас. 
   -  Дорогая Люба, комбинат не управляет больше общежитием, нет денег, нет коменданта, уборщиц и сантехников. Оно понемногу разваливается, пока не попадет в хорошие руки.
   -  В хорошие руки?
   -  Ну да, сейчас мы его приватизировали. Но нам от этого ни холодно, ни жарко. Эта комната теперь моя. Успела я вовремя захватить ее. А кто не успел, тот остался ни с чем. Никому не плачу. Но за газ и электроэнергию выцарапываю со всех, кто живет. Пугаю выселением. У нас кооперативная собственность на общежитие. Мы семь человек во время подали документы в городскую администрацию, пока их не сместили. Теперь там все иначе, но наш кооператив зарегистрирован с общей собственностью на весь домик. Нотариально, Люба! Здорово, да?
   -  Здорово! – удивилась я. Еще одно веяние нового времени. – Но вы можете зарабатывать на этом общежитии?
   -  Можем. Но пока не решились. Потому что надо будет отчеты сдавать в налоговую инспекцию, платить налоги. А мы пока пишем, что деятельности нет. А те, люди, что живут у нас – беженцы, вселены без оплаты по распоряжению мэра. И пока пусть все так и останется. Потом решимся. Потом когда-нибудь.
   Тамара завернула ткани в пакет и оставила на столе.
   -  Никто не украдет? – забеспокоилась я. 
   -  У меня не украдет! – твердо сказала Тамара. – Дверь закрывается на отличный финский замок, только если дверь выломать. Но кто же решится у меня дверь ломать! Я здесь хозяйка.
   -  Какие крутые перемены, - покачала я головой. Где-то все плохо, а у кого-то прогресс. Но ничего не сказала Тамаре. 
   А что можно сказать? Что происходит в крупном масштабе, то повторяется и в мелком. Наш комбинат тоже перешел в собственность работников – создали акционерное общество открытого типа. А это значит, что каждый может вложить свои средства в развитие и производство комбината. Для получения акций мы должны были внести деньги. На какую сумму сдали деньги, на такую сумму  и акции получили бы. Почти все сдали свои ваучеры, я принесла свои на двадцать тысяч и брата на десять тысяч. Ваучер – это доля каждого россиянина в составе имущества и ценностей страны. Кто-то оценил, разделил сумму на 150 мил. человек и получилось десять тысяч рублей. Много это или мало, судите сами, если у меня зарплата была в 1993 году 8500 рублей в месяц и пособие на ребенка 160 рублей плюс компенсация 1200 рублей. Общий мой доход был 9 тысяч 860 рублей.  Если цены на основные продукты измерялись в десятках и сотнях рублей, то хватало не на все. Но как-то жили, или выживали. А я боролась.
   Ради Миши я была готова на все. Когда он во втором классе вернулся из школы с синяком под глазом, я на следующий день взяла его за руку и повела в школу с твердым намерением разобраться с обидчиком. Мои детдомовские привычки подсказывали мне, кто груб, напорист, тот и одержит победу. Мне в этом отказать было нельзя.
   Рассказ двадцать девятый
   Тамара меня очень удивила организацией кооператива и приватизацией дома, где я прожила несколько лет в одной комнате с ней и Мариной. От Марины пришло одно письмо, где она сообщала, что мужа направили на Дальний Восток, и она уехала с ним. Дальнейшая связь была потеряна. А Тамара быстро настроилась на новое веяние времени. Домой я пришла, задумавшись, нельзя ли и с нашим домом что-нибудь сделать. Когда я вселилась, то на первом этаже были ясельки для самых маленьких, куда я устроила и  своего сынишку. Я не могла находиться в отпуске без содержания, жить на двадцать рублей пособия было невозможно.  Как только моему маленькому исполнилось два месяца, я вышла на работу, а его оставляла в этих яслях. Два раза за день я приходила к нему, чтобы перепеленать, покормить грудью, и я уходила на работу до трех часов дня. По трудовому законодательству мне были положены два часа на кормление грудного ребенка. И для меня было очень удобно, что младшая группа находится в доме, где я живу, недалеко от комбината. И зарплата шла мне почти за полное время. Были какие-то доплаты по формуле машинно-счетной станции. Перфокарт уже не было. Расчеты бухгалтерии велись на больших компьютерных машинах. Вся информация находилась на материнской матрице в виде магнитной ленты. О дальнейших процессах я могла только догадываться. Через несколько лет комбинат отказался от этих машин и перешел на компьютеры с клавиатурой и огромными мониторами. Меня очень тянуло к этим машинам, но я не могла учиться, чтобы освоить их. Времени и денег на учебу пока не хватало. 
    К детям хорошо относились, когда Мишенька начал ходить, радости было и мне, и персоналу яслей. Но они недолго просуществовали, закрылись, когда начались проблемы на комбинате с деньгами. И до сих пор первый этаж пустовал. На втором этаже было две квартиры, где жили сотрудники комбината (бывшие и настоящие). В нашей квартире жили три семьи. Одну комнату занимала я, вторую – пенсионерка Полина Ивановна,  в третьей жили муж с женой, уже пожилая пара, которая очень любила выпить лишнего и в будний день, и в праздник, пока не кончатся их пенсии до копейки.  Когда начались перебои с выплатой пенсий, они выходили на «охоту», обходили все помойки и лужайки, собирая бутылки. Набрав на пару бутылок пива, тут же выпивали их и бутылки снова сдавали. Иногда они скандалили, упрекая друг друга  в неустроенной жизни, в нищете, в пьянстве. Но соседей не задевали. И это уже было приятно.  
   Я призадумалась, нельзя весь дом приватизировать. Может быть, открыть какое-нибудь предприятие и обратиться к администрации комбината или города, чтобы приватизировать дом, или хотя бы приватизировать второй этаж, а первый этаж предложить какому-нибудь предприятию.
   Но я все тянула с этим. То ли с духом собиралась, чтобы начать хождение по начальству, то ли ждала, что кто-то другой осуществит такой хороший план. 
   Сын мне был дороже всего, все мое внимание было обращено на него. В первый класс он ходил в очень хорошей школьной форме, в белой рубашке, синих брюках и пиджаке. Но во втором классе, когда разрешили ходить в школу в обычной одежде, я подготовилась и сшила ему костюм, заказав его у Тамары. Белых рубашечек у меня был запас. Я же планировала, что впереди будет пионерская организация. Но, если вы помните, сначала коммунисты распрощались с партийными билетами, потом упразднили комсомольские и пионерские организации. Хотя кому они мешали? Как были красивы школьники в пионерской форме, какие серьезные лица у них были, когда их принимали в пионеры. А чувство ответственности, которое у них развивали старшие товарищи, за младших детей, за пожилых людей, оно помогало вырасти им большей частью чуткими людьми. Тимуровские отряды – все было вычеркнуто и забыто.  В школах начались разногласия между детьми – мой папа богаче твоего. Если не будешь мне подчиняться, то получишь в глаз. И мой сын пришел домой с синяком под глазом. Но я не собиралась перед кем-то расстилаться. Моего ребенка никто трогать не будет. Я с детского дома усвоила важное правило – устрашение действует лучше любого убеждения, любых воспитательных мер.
    На следующее утро я пошла с моим Мишей в школу. Мы вошли на территорию школы, было начало октября, тепло. Дети веселились на площадках, играли в пятнашки или во что-то еще. 
   -  Миша, покажи мне мальчика, который тебя ударил, - попросила я тихо сына, наклоняясь к нему. – Не бойся. Покажи.
   Миша показал на мальчика лет одиннадцати, крепыш в хорошей одежде, швырнувший ранец на песок, чтобы не мешал выяснять отношения с другими мальчишками (причем было заметно, что младше себя). Я  попросила Мишу оставаться на месте, а сама подошла сзади мальчика и ногой отодвинула его ранец подальше. Остановилась почти рядом – шагах в трех от него. Прозвенел звонок, и все бросились за своими ранцами и поспешили в школу. 
   Я прижала его ранец ногой. Он стал искать свой ранец и приблизился ко мне. 
   -  Это мой ранец, отпустите.
   -  Ты уверен? – спросила я жестким и тихим голосом, а сама обвела двор взглядом, он почти опустел, и мой Миша тоже ушел в школу. Вот и хорошо, не будет видеть мои воспитательные меры. 
   Я схватила мальчишку за ухо и больно потянула его вверх. 
   -  Ой, ой! Что вы делаете? Я папе скажу.
   -  Слушай сюда, щенок, - я опустила голову и вперила свой взгляд ему в зрачки. – Если тронешь моего сына, я тебе ухо оторву и съем! Чтобы не смогли тебе пришить его обратно! 
   Я слегка повернула ухо за верхний край.
   -  Пустите! Пустите! Я не буду. Обещаю!
   -  Если расскажешь кому-нибудь обо мне, я вернусь и сделаю то же самое, оторву твое ухо и съем! 
   -  Нет, нет! Я не расскажу. Пустите! Я больше никогда не трону вашего сына.
   Самое интересное, что я не сказала ему, как зовут моего сына. Пусть боится тронуть любого мальчика. Думаю, так и получилось. Я отпустила его ухо, нагнулась и подала ему ранец.
   -  Беги на урок. И молчок! Понял?
   -  Да, да! – он схватил ранец и, утирая слезы рукавом, помчался в школу. 
   Я резко повернулась, чтобы отвести от себя подозрение, что занималась чем-то нехорошим, если кто-то наблюдал за мной в окно. Но, вероятно, все были заняты уроком, и никто не глазел в окна. А я спокойно пошла на работу. На все про все ушло несколько минут. На работу я опоздала чуть-чуть. Но контроль за работой  работников комбината ослаб настолько, что совсем было непонятно, как выполняли план по сдаче продукции. Или и контроля уже за этим не было, как и денег на выплату зарплаты уже второй месяц. Октябрь 1992 года. Люди быстро обнищали, а денег не могли снять со своих сберегательных книжек, поэтому и покупная способность исчезла почти совсем. Какой уж тут план! Планировать что-то было невозможно. Работали и работали на комбинате, как только поступало сырье из непонятных источников. А население нашего городка несло к станции из своих запасов  комплекты белья, свои халатики и платья и просили за них совсем немного. Кое-кто, особенно пенсионеры, выносили из дома часы настольные, посуду из сервизов, иконы, золотые украшения. Среди пассажиров всегда находились желающие купить по дешевке красивые и ценные вещи. Поэтому новую продукцию продать было сложно. Продающих вещи  было больше, чем покупающих.
    Мы просто выживали. В это время началась приватизация жилого фонда. Я вспомнила о своих планах и выбрала время для посещения директора комбината. Иметь свое жилье – очень перспективно. Ведь были же богатые люди, которые  нашли способ для обогащения и охотно вкладывали свои деньги в жилье.  Банкам никто не верил, хотя и без них заниматься бизнесом было нельзя. Требовалось открыть счет в банке на каждое предприятие. А банков выросло даже в нашем городке по одному на одно предприятие (ха,ха, я так шучу).
    Я пришла к директору Прокопию Прокопьевичу Русакову. Секретарша пропустила меня в кабинет.
    -  Я вас слушаю, - сказал он, поднимая голову от бумаг, и рассеяно взглянув на меня.
    -  Я проживаю в домике за комбинатом, - начала я свой рассказ, - нас там пять или шесть семей. Мы хотели бы приватизировать этот домик, организовать какое-нибудь предприятие на первом этаже и работать таким образом, чтобы нам всем было легче жить.
   -  Да, понимаю, - проговорил он и задумчиво уставился на меня. – Весь домик? 
   -  Весь! А что нельзя? Вы объясните, как написать официальное заявление, мы напишем и принесем. Коммунального отдела теперь на комбинате нет. Но кто-то контролирует ведомственные дома? Так ведь?
   -  Контролирует. Мой заместитель по хозяйственной части. Хорошо, я записываю в свой календарь ваш вопрос. Надо обсудить с ним и с профсоюзной организацией судьбу этого домика. Приходите через неделю. Запишитесь у секретаря.
   Я попрощалась и ушла. По дороге домой я все вспоминала весь наш разговор и была очень недовольна собой. Неправильно я повела этот разговор. Может быть, надо было к юристу сходить сначала, чтобы подготовиться основательно. Может быть, прийти сразу с заявлением от всех жильцов дома. 
   С такими сомнениями в душе я сходила в школу за сыном. Он ждал меня до 15 часов. Больше никто его не трогал. Думаю, тот мальчик забыл, как драться. Так мне хотелось верить в это. Мише я внушала, что надо не кулаками доказывать свою правоту, а поведением – безукоризненным и честным. А еще хорошей учебой. Мне было страшно, если он станет похож на своего дядю, который лез в драку по любому поводу. Он привык делиться со мной всеми событиями в школе. Я очень гордилась, что сумела объяснить ему, как важно доверять маме. 
   Мы вернулись домой, дома меня ждал Кирилл. Легок на помине. 
   -  Люба, - начал он, - мне предлагают место заместителя директоры одного предприятия. Зарплата хорошая.
   -  Кирилл, заходи. Сейчас покушаем. Будешь есть?
   -  А что у тебя? Суп есть? Люблю суп. Тоскую без него ужасно. Все картошка с селедкой и пельмени. Больше ничего не ем. Ну, ты понимаешь, почему. Зарплаты не платят. Задолжников квартплаты в нашей конторе  ужас сколько, а дотации поступают, когда как. А как поступят, так начальство разбирает себе и своим прихвостням. Хочу уйти. Нет моих сил. 
  -  Нет, Кирилл! Нет! Тебя выселят из твоей конуры. Останешься без жилья. Кто тебя на работу возьмет?
  -  Вот это предприятие и возьмет. 
  Я пошла на кухню, поставила греться суп. Суп я варила всегда – тушенка или рыбные консервы, немного крупы, моркови и лука с картошкой. Есть можно. Я не умела готовить, но такой суп у меня получался вкусный. Ну, еще каши. Пока Мишутка был маленький, я набила руку на кашах. Готовила и молочные, и на воде. Миша любил их. 
  Кирилл с Мишей сходили в ванную и помыли руки. Заглянули ко мне на кухню. 
  - Помочь? – поинтересовался Кирилл.
  Я покачала головой и понесла кастрюлю в комнату. Они резво припустили за мной. Что за предприятие? Переваривала я мысленно новость с работой Кирилла. Нет, нельзя допустить его ухода из конторы. Пусть немного еще помучается. Не может быть, чтобы ничего в нашей жизни не изменилось. Должна жизнь улучшиться.
  Рассказ тридцатый
 Прошла неделя или больше, как я была у директора комбината по поводу приватизации нашего дома. Я решила, что пора узнать результат, тем более, что меня записали на прием через десять дней. Я проводила сынишку в школу и пошла в управление. В эти дни я была на больничном листе, и заболела ни какой-нибудь простудой, на которую обычно и внимания не обращаю, а серьезным кашлем. Он возникал приступами и не давал никому в доме спать, особенно мне. Хорошо, что Миша засыпал крепким и здоровым мальчишеским сном. 
   Секретарша сообщила директору о моем приходе, и пригласила меня к нему в кабинет. Я вошла, и он жестом руки показал мне на стул, стоящий в целой галереи таких же стульев у стены, я присела на край стула, и вопросительно посмотрела на него.
   -  Напомните мне, по какому вопросу вы приходили? – нахмурив лоб, спросил он.
   -  Насчет приватизации дома, где я живу. Двухэтажный дом, две квартиры, живут одиннадцать человек. Первый этаж пустует.
   -  Да, да. Я все выяснил. Этот дом нуждается в ремонте, смене перекрытий, крыши. Ваши жильцы смогут это сделать?
   - Нет, - удивлено покачала я головой. – У нас таких денег нет. 
   -  И у комбината нет средств на ремонт, - он уставился мне в лицо. – Вы же работаете у нас, знаете наше положение с деньгами. Нам субсидий задолжали уже за пол года. Собственной выручки не хватает. Вернее сказать, хватает только на погашение задолженности по зарплате. Но при этом возникает текущая задолженность.
   Он продолжал сверлить меня взглядом, мне даже стало как-то неловко. Зачем я сюда пришла, если все так плохо. Но общежитие же приватизировал кооператив из семи человек. Я решила не говорить об этом, чтобы не подставить Тамару. Может быть, ей сказали не распространяться о приватизации общежития, А она поделилась со мной по старому знакомству.
   -  Дело обстоит так, дорогая Морозова, - продолжал объяснять мне директор, - что приватизацию квартир управление комбината разрешает. Но первый этаж приватизирует наш бывший сотрудник, он открывает предприятие общепита, ему нужно помещение. Он уже зарегистрировал свое предприятие, но сферы деятельности еще нет. Он получит кредит на развитие предприятия и ремонт дома. Наш комбинат выступает поручителем перед банком. Так и сообщите своим жильцам, гражданка Морозова. Собирайте документы с них и сдавайте вместе с заявлениями на приватизацию второго этажа в наше управление. Обещаю, что с приватизацией не задержимся. У секретаря возьмите бланк заявления и перечень документов, необходимых для приватизации. Удачи, милая Морозова! Все понятно?
   Конечно, мне было все понятно, что я подала хорошую идею директору о приватизации нашего домика. Он использовал ее к выгоде своего знакомого и общей выгоде. Но если отремонтируют наш дом, то это, безусловно, большой плюс к передаче нашего жилья в собственность. 
   -  Спасибо, - кисло пробормотала я, так как мой план работать в собственном доме на собственном предприятии провалился. Мы тоже всем скопом могли открыть предприятие общественного питания – закусочную или пирожковую. Но теперь этим займется кто-то другой. 
   Я встала и вышла из кабинета. Секретарша куда-то отлучилась, и я подошла к столу. Совершенно случайно прочитала бумаги, которые были разложены на столе. Там было и заявление от Петухова Аркадия Аркадьевича, индивидуального предпринимателя на приватизацию площади в 124 квадратных метра на первом этаже дома и указан наш адрес. Он указывал причину, что снимает эту площадь уже три года, и хотел бы иметь возможность распоряжаться этой площадью по своему усмотрению. Площадь не жилая, а предназначена для предприятия общественного питания. На уголке заявления стояла подпись директора: «Зам. Директора по АХЧ, составить протокол осмотра и приложить технический паспорт». Вернулась секретарша и я сделала вид, что скучаю и смотрю в окно. Она выдала мне бланк заявления и указала, чтобы я сходила в бюро размножения документов и заказала ксерокопии бланков для всех жильцов. 
   Заготовив заявления, я медленно возвращалась домой. Петухов снимал первый этаж три года! Да этого не было никогда. Как закрыли ясли, так и не было никого. И фамилия знакомая – Петухов. Кажется, так зовут нового начальника Кирилла. По моей подсказке он не стал увольняться из жилищной конторы, а взял отпуск без содержания на три месяца, и оформился на работу заместителем директора на предприятие Петухова. Тот гонял его, как вшивого по бане: «Поезжай в налоговую, поезжай в управление торговли, поезжай в санэпидстанцию и так далее». Кирилл нужен был ему для беготни по всем инстанциям, чтобы зарегистрировать предприятие. А теперь Кирилл будет работать в нашем доме, подумала я. Лучше, чтобы он не говорил своему начальнику, что здесь живет его сестра. Надо предупредить его. А сам начальник, оказалось, искал помещение и нашел. Да как выгодно, приватизировал в собственность. Ремонт он может сделать, а может и не сделать. Нигде в документах этот пункт не отразили. Я  была права. Так и оказалось. Но второй этаж мы вскоре приватизировали. Мои соседи согласились со мной, что лучше приватизировать, чтобы не выселили из дома. Уже были в городке случаи, когда жильцов выселяли в убогое жилье на том основании, что дом приватизирован, будет поставлен на ремонт и использован для продажи квартир. Так и происходило. 
   Я дошла до общежития и поднялась к Тамаре. Я хотела поделиться с ней своими соображениями. Тамару я застала в слезах. 
   -  Что случилось? – спросила я, присаживаясь на кровать напротив нее.
   -  Любаша! – воскликнула она, отворачиваясь от меня. – Представь, что произошло. Недолго я радовалась, что общежитие стало нашим. Какая-то компания выкупила его у администрации комбината. Наша приватизация оказалась недействительной, потому что из 35 комнат только семь комнат заселены постоянно живущими людьми, прописанными здесь. Это я и мои соседи, которые создали кооператив. Нам предоставят другое жилье, обещали равноценное. Но что будет на самом деле, не понятно. В общежитие после ремонта откроют какую-то мини гостиницу. Мне, как председателю кооператива, показали план перестройки. Согласия моего никто не ждал. Но написали уведомление, что предыдущее оформление приватизации  общежития сделано с нарушением правовых документов. 
   -  Тамара, как все происходит синхронно! – удивленно воскликнула я. 
   -  Как происходит? – переспросила Тамара.
   -  Синхронно! У меня такая же история. Я обратилась в управление насчет приватизации нашего домика. У нас живет десять человек, из них некоторые пенсионеры, кто-то безработный, я работаю. Я хотела открыть предприятие, чтобы занять трудом несколько человек из нашего дома. Мы могли бы что-то изготавливать или печь пирожки, или еще что-нибудь готовить. Но сегодня директор мне отказал. Первый этаж забирает какой-то Петухов. Он откроет там или пирожковую, или столовую. Комнаты оставлены нам. За все это он обязан отремонтировать дом. Но я опасаюсь, что ничего не будет сделано.
    -  Ну и дела! – удивилась Тамара, и слезы у нее высохли. – Что еще нам ждать? Больше всего, Люба, я боюсь остаться без жилья. Что мне тогда делать?
   -  Тамара, успокойся. Посмотрим, кто купил ваше общежитие. Как жаль, что ты не получила жилья раньше. 
   -  Я стою на очереди с 1987 года. А что толку? Два раза сходила отметиться, а на третий – отменили перерегистрацию очередников. Дома больше не строятся. Сказали, что очередь законсервирована на неопределенный срок. Просили справку сохранить. А мне не справка нужна, а жилье. Я больше десяти лет живу в общежитии. Приватизация моей комнаты оказалась недействительной. По-моему все сделано в интересах предпринимателя, который хочет открыть здесь гостиницу. Управление комбината он купил обещанием отремонтировать дом. Я даже не помню, когда в последний раз ремонтировали этот дом. 
   -  Прямо, как и в моем случае. Действуют по определенной схеме, - пробормотала я. 
   -  Ладно, пока нас не выселили, давай чаю попьем, - предложила Тамара, взяла чайник и пошла на кухню. 
   Мы еще посидели немного, попили чаю, вспоминали других девушек, которые давно покинули общежитие. Погрустили о своем несчастном детстве и юношестве. Она уже в который раз подбивала меня, подать в суд на Георгия Ильича для признания его отцовства и назначения алиментов. Но я снова  не согласилась с ней. Человек жив, но его здоровье оставляет желать лучшего. Он так и не оправился после инсульта. Мне не хотелось проводить его на кладбище, добиваясь своего. Пусть живет! Его мама не вечная и он останется совсем один. Позднее (через несколько лет) я узнала, что к нему переехали племянники от двоюродной сестры и ухаживали за ним за квартиру. Мама его никогда не проявляла интереса к своему внуку, не приходила к нам, не встречала его из школы, ничего не дарила на день рождения и праздники. Я убеждала сына, что его отец и бабушка давно умерли.
   Миша рос послушным ребенком. Хорошо учился. Больше всего меня беспокоило, что будет с ним, когда он пойдет в армию. «Дедовщина», о которой мы читали в газетах, слушали по радио и видели в передачах по телевизору, приводила  меня в ужас. Он рос и вырос очень покладистым и симпатичным  юношей. Никогда ни с кем не конфликтовал, не дрался. Конечно, я не учила его подставлять вторую щеку, когда били по одной. Но он научился избегать драк и с достоинством уходить от опасных ситуаций. Молодец. Его сверстники и старшие дети уважали его. И мне было приятно, что он именно такой. Возможно, я тоже была бы такой, если бы не детский дом и жуткое воспитание. 
   Наш дом отремонтировали: побелили стены, покрасили лестничную клетку, поставили новые газовые плиты и ванны, покрыли крышу новыми металлическими листами. О смене перекрытий не было даже речи. А листы сверкали на солнце и нагревались так, что и в комнате становилось жарко. 
   Но в основном все радовались, что получили жилье в собственность, поэтому не заостряли внимание на ремонте. Что сделано,  то сделано. Даром же! 
   Не прошло и месяца, как к моим пенсионерам зачастили какие-то люди. Когда я спросила их, кто приходит к ним, они показали на кухонные столы, заваленные сетками с продуктами. 
   Я удивленно подняла брови:
   -  Подарки от деда Мороза?
   -  Нет, - улыбаясь, ответила Полина Ивановна, - приносит какая-то служба по защите населения от бедности и болезней. Приходили женщина с мужчиной и просили заключить со службой  договора на безвозмездное получение помощи. Но надо отписать им комнату. 
   -  Как это отписать комнату? – удивилась я, чувствуя какой-то подвох в такой помощи.
   -  Я отпишу им комнату, а они будут за мной ухаживать столько лет, сколько я проживу. 
   -  Полина Ивановна, но вы такая молодчина, еще очень крепкая, что их переживете. Что же будет в таком случае?
   -  Они мне пояснили и такой случай, - охотно рассказала Полина Ивановна. – Я отписываю комнату их службе, их управлению, а кому она достанется конкретно, будет решать все тоже управление. 
   -  Как интересно, - пробормотала я. – Разве такое возможно? Полина Ивановна ничего не подписывайте, я поговорю на комбинате с нашим юристом. Как он скажет, так и сделаем. Они думают, что потратились на подарки, так вы растаете  и все сделаете по их команде.  Полина Ивановна, скажите им, что надо подумать или что у вас есть дальние родственники, которые рассчитывают на эту комнату. И вы увидите, как они переменят свое отношение! Вот зуб даю, что они больше подарков не принесут. Если вам что-то надо, лучше мне скажите. Я себе покупаю в магазине, так и вам куплю.
    -  Хорошо, - скисла Полина Ивановна и ушла к себе, пряча глаза. Теперь часто на почте при получении пенсии вместо денег предлагали подушки, одеяла, сахарный песок мешками. Но этим сыт не будешь. Ей не хотелось отказываться от вкусных подарков, от заботы. Даже если это связано с риском для жизни. В какую клетку загнала нас жизнь, что мы радуемся заботливому вниманию жуликов!  А я не сомневалась, что в наш дом нашли дорогу жулики.
   Рассказ тридцать первый
 Да, как я говорила, к нам в квартиру зачастили жулики. Они подкупали подарками пенсионеров и уговаривали подписать бумаги на комнаты. Я сходила к юристу в комбинат, и он мне интересно рассказал о собственности и дарении. Кроме этого он выяснил все про службу помощи престарелым и бедным слоям населения. Он подготовил мне некоторые документы, с которыми я могла избавить нашу квартиру от посягательств навсегда. Но об этом потом, так как ко мне приехала моя сестра Маша с мужем.
   Что-то у моих родственников не принято сообщать о своем приезде телеграммами, а принято сваливаться на голову, как ком снега на голову. 
Сидим мы с сыном вечером за столом, ужинаем, как дверь открывается и на пороге возникает женщина молодая, симпатичная, а за ней возникает мужчина невысокий, тоже молодой и с двумя огромными чемоданами в руках.
   - Сестренка! – бросается ко мне женщина и обнимает за шею, я не успела отпрянуть от нее, стол помешал. – Я твоя сестра Маша. А это мой муж Николай. Мы приехали насовсем. 
   Я чуть не подавилась супом, а сын мой вопросительно посмотрел на меня, мол, какие будут дальнейшие действия. 
   -  Маша? Очень приятно. Садитесь. Сейчас мы покушаем и поговорим, - проговорила я елейным голосом. 
   Они обрадовались, скинули пальто и шапки, повесили на гвоздики на стене, потому что единственная маленькая вешалка была занята нашей одеждой – моей и сына. Уселись за стол и посмотрели на тарелки передо мной и Мишей. 
   -  Извините, гости дорогие, но накормить мне вас нечем. Мы только что доели суп вчерашний. Если хотите, то идите в круглосуточный магазин у железнодорожной станции и купите что-нибудь себе поесть.
  Маша переглянулась с мужем и скривила губы в презрительной улыбке.
  -  Так вот как ты живешь! – сказала она. – Даже не можешь родственников угостить. 
  -  Накормить, - поправил ее Николай. – Мы почти двое суток в дороге. Одни яйца ели и хлеб с чаем. А вы нас так встречаете.
  -  Если бы вы сообщили о своем приезде, то я  встретила бы вас с музыкой и шампанским с икрой, - ехидно сказала я, а внутренне как-то все сжалось от боли. Да жизнь была такая, что запаса продуктов в доме не было, я не могла что-то сготовить на скорую руку, чтобы их покормить. Было несколько кусочков булки и хлеба и сыра грамм семьдесят, но предназначены они на завтрак.  Только завтра я предполагала сходить в магазин или к старушкам у станции и купить кое-какие продукты. 
   - Да, скромно ты живешь, - заметила Маша, оглядывая комнату. – Холодильник стоит, а ты что в нем держишь? Сахарный песок?
  -  Что держу, то держу, - обиделась я. – Если у вас жизнь была такая хорошая, то почему вы сбежали от нее? Приехали насовсем к нам! Что вы знаете о нашем городке, чем он приглянулся вам? Уж ехали бы сразу в Москву или Ленинград. Или вам не все равно?
  -  Там у нас никого нет. А здесь ты и Кирилл. Мы можем рассчитывать на ночлег. 
  -  Да, да, - подтвердил Николай ее слова. 
  Я резко встала и прошлась по комнате, остановилась у окна и посмотрела на улицу, заснеженная улица освещалась одной единственной лампочкой, которая висела над дверью в нашем доме. Уличные фонари не работали. Хорошо, что за счет снега было на улице светлее, а осенью без фонарика не пройти. Я повернулась к ним. Миша с серьезным лицом  молчал и постукивал вилкой по тарелке. 
  -  Перестань стучать! – зло крикнула Маша. Муж взял ее за руку и показал на меня, что, мол, не надо обострять отношения.
  -  Дорогие мои, - начала я говорить спокойно, - я век вас не видела и не знаю. Кто вы? Откуда? Почему приехали? 
  Маша продолжала злиться, выхватила из сумочки паспорт и бросила на стол.
  - Вот, пожалуйста, читай. Мы приехали, потому что жизнь под Самарой становится ужасной. Завод резко сократил производство и сократил много работников. Народ обнищал, много больных. Да ты, наверное, помнишь, там на заводе очень вредное производство. Наша тетя поэтому умерла, а мама сбежала с мужем на ферму. Потом вернулась с двумя детьми, но тогда с работой было легче. Муж ее побегал, все перепробовал, но нигде не удержался, пил по-черному, маму бил. Мы часто боялись за свою жизнь и убегали из дома, ночевали, где придется. Пока он не заболел и не умер. 
    Она замолчала и заплакала. 
    -  Маша, не плачь, - я подошла к ней, хотела погладить по волосам, но остановила себя. – А кому было легко? Мы с Кириллом выросли в детском доме, такого натерпелись, что словами не передать. Не успели начать самостоятельную жизнь, как началась идиотская перестройка, и все сначала. В стране порядки стали, как в детском доме. Кто сильнее, тот и в шоколаде. Такие дела, дорогая Маша.  А вы рванули и приехали. Как в сказке: пойди туда, не зная куда, найди то, не зная что. 
   Миша внимательно слушал меня, а услышав слова из сказки, кивнул, соглашаясь со мной. Маша поймала его взгляд и движение головой.
  -  Что твой сын радуется? Он что дурак?
  -  Маша, замолчи. Или я скажу, кто тут дурак. Мой сын отличник. Он окончит школу с золотой медалью. А что ты можешь?
  -  Все, Маша, - вмешался Николай и встал. – Хватит унижаться. Это не сестра, а чмо какое-то. Пойдем.
  Я подошла к их пальто, сняла пальто Маши и отдала Николаю.
  -  Одевай свою жену. Я провожу вас до общежития, там, если есть свободные места, сможете переночевать. А утром советую уехать отсюда. У нас на комбинате нет работы. 
  -  Куда мы поедем, - Маша заплакала. – У нас и денег нет на дорогу. Может быть, Кирилл нам поможет?
  -  Одевайтесь! – скомандовала я. Я не предложила им остаться, потому что не хотела жить с чужими людьми под одной крышей. Кроме этого, у меня не было условий для приема гостей. Все собиралась купить второй диван (маленький и складной), но теперь это было не возможно. Мебель тоже исчезла из продажи. Можно было что-то купить из старой подержанной мебели, если почитать объявления или подать свои объявления о покупке каких-то вещей. Но к 1994 году большая часть населения уже все распродала. Так было в нашем городке, вероятно, и в других тоже. Страна у нас одна. Все уже выносили из дома то, что получили взамен денег на работе. У меня были заначки в виде тканей на платье и костюмы. Но я берегла их – я мечтала, что буду одеваться, как конфетка, и сын будет у меня одет, как иностранный студент. Единственное, что портило мне настроение – это  призыв сына  в армию (нас это ждало в 2003 году). Со своими заначками я не собиралась расставаться. Даже ради несчастной сестры и ее мужа. 
   Я оделась, велела Мише не выходить из дома, и проводила сестру и ее мужа в общежитие. Там я нашла Тамару, она уже не жила в своей комнате. Ремонт у них начался, но не везде. И оставшиеся жильцы передвигались по комнатам вслед за ремонтом. 
   -  Тамара,  моя сестра приехала. У меня негде устроить, нет ли здесь комнатушки или хотя бы две кровати, чтобы устроить ее с мужем. 
  Тамара прислонилась к косяку двери и пьяно ухмыльнулась. О, Господи! Подумала я, она опять пьет. 
   -  Любаша, да, пожалуйста. Но даром чирей не садится, - сказала она и протянула руку.
   -  Да, подожди ты! – шлепнула я ее руку. – Я тебе бутылку поставлю, только устрой их похуже. Поняла?
   -  Без проблем. Люба, приведи их ко мне. Я устрою.
   Я вернулась к лестнице и позвала своих новоявленных родственников. Они с радостными лицами поднялись ко мне на третий этаж, с удовольствием разглядывая свежевыбеленные потолки и окрашенные стены. 
   Радуйтесь, радуйтесь, подумала я с озлоблением. Приехали, думали, если я здесь живу семнадцать лет, то обзавелась и домом собственным и хозяйством. Но, к  сожалению или к радости, все-таки больше к радости  я обзавелась только сыном, моим самым любимым человеком. Больше мне никого не надо, ни сестер, ни братьев. А приедут, так устрою их по высшему разряду. И я проводила своих родственников в ванную, она чистенькая и уютная как раз подходила для этой парочки. Они вошли, а я вышла. 
   Что там было дальше, я не знаю. Я поспешила домой. Час был поздний и на наших зимних полутемных улицах  шалили и молодые раздолбаи, и старые пни. Одни от отчаяния и голода, другие  тоже от голода, но еще  и от разочарования в жизни. 
   Только дома я вздохнула с облегчением. На следующий день ко мне на работу забежала Тамара. Похоже, что она уже никуда не спешила, с работы ее уволили. Она сообщила мне, что моя родня, едва переночевав в ванной, с рассветом припустили на станцию. Поедут дальше в поисках счастья. 
       Укоренилась я здесь, подумала я. Хотела или нет, но это мой город, мой дом и всяким кровопийцам не дам здесь жить. Нет, я не о родне, я о мошенниках высшего разряда. Тех  самых мошенниках, которые вынырнули будто из ада и стали распространяться, как вши в здоровой шевелюре. Ловко наживались на бедах пенсионеров и голоде многодетных семей, отнимая у них жилье. Причем кто-то из них оформлял все так, что комар носа не подточит, но были и такие, которые не заморачивались на серьезное оформление документов. Именно такие паразиты нарвались на моих пенсионеров. 
   Был понедельник, когда мужчина и женщина из службы защиты пенсионеров должны были прийти со своими авоськами с продуктами. Приходите, думала я ожесточенно, стоя у окна и поджидая их. Вас ждет сюрприз. Мне пришлось с работы отпроситься. С Полиной Ивановной я договорилась, чтобы она ничему не удивлялась. Вот они, голубчики, идут и даже разрумянились от ходьбы, а сетки стали поменьше, уже жадничают на подарках. Я быстро накинула пальто, взяла папку с документами, которую мы подготовили с юристом, и направилась к Полине Ивановне. Я успела. Присев на стул за столом, я мигнула пенсионерке, чтобы она ни о чем не спрашивала. В дверь постучали. 
   -  Полина Ивановна, - сказала я громко, - вы кого-нибудь ждете?
   -  Нет, - испуганно ответила она. 
   Я не поленилась и ответила за нее: «Входите». Дверь открылась, и вошли господа из «службы защиты пенсионеров». На меня они демонстративно  не посмотрели, положили сетки с продуктами на кровать, и заботливо наклонились над Полиной Ивановной. 
   -  Как вы себя чувствуете, дорогая Полина Ивановна? – спросила женщина.
   -  Гм, - хмыкнула моя соседка. 
   -  У вас все хорошо? – спросил мужчина. – Кто эта женщина?
   -  Дорогие мои, - начала я свою роль, - я хозяйка этой комнаты. Полина Ивановна любезно мне уступила ее. Можете ознакомиться с документами. 
   Я достала фиктивные документы и помахала перед их лицами. Они увидели красивые штампы и печати, которые были отпечатаны на роторной машине, и почувствовали себя не очень хорошо. 
   -  Можно посмотреть? – решился мужчина.
  -  А кто вы такой? Я всякому встречному поперечному документы в руки не даю. Покажите свои! Где ваша лицензия на оказание услуг населению? Где ваш офис? Юридический адрес? Где ваша регистрация предприятия? 
   -  А мы, а мы, - растерянно залепетала женщина, но мужчина дернул ее за рукав, схватил сетки с продуктами и они исчезли из поля нашего зрения, хлопнув дверью. 
   -  Любушка, - жалобно сказала Полина Ивановна, - продукты забрали. 
   -  Ничего, Полина, Ивановна. Пробьемся. Я сейчас тебе суп принесу. Суп у меня отменный. Ты же знаешь.
   -  Знаю, Любушка, знаю. Но может, не надо было их прогонять?
   -  Надо. За ними тянется хвост смертей пенсионеров. А вы еще поживете. Я своих никогда не брошу. 
   -  А как же Нюша с Андреем? – спросила она, утирая слезы. 
   -  Их тоже не дам в обиду, - твердо заявила я и пошла на кухню подогреть мой знаменитый суп. Что, что, а суп с тушенкой или с рыбными консервами я варю хорошо, добавлю картошки, моркови, лука, сушеной петрушки и прошу за стол!
   Рассказ тридцать второй
  В нашем доме на первом этаже Петухов открыл цех по производству пельменей. У него работали два человека, один фарш мясной молол на огромной электрической мясорубке, а второй  лепил пельмени. Мой брат был на подхвате, он мог съездить к поставщикам мяса (администрация обеспечила Петухова необходимыми адресами), на элеватор за мукой (элеватор как раз в то время снова начал работать, вероятнее всего, на импортном зерне) и еще он доставал пряности, масло, маргарин. Он узнал множество интересного, но не рассказывал, если проговориться случайно, то махнет рукой и отвернется, больше ничего не объясняя. Петухов поручил ему найти уборщицу, чтобы содержать цех в чистоте. Конечно, Кирилл сразу обратился ко мне, сулил большую зарплату. Но мне не верилось, что Петухов сможет платить такую зарплату, пока еще у него не могло быть больших доходов. Я отказалась от работы, мои старушки тоже.  Петухов только начал завоевывать рынок сбыта пельменей. Чтобы помочь молодому предпринимателю, начальник отдела торговли в администрации рекомендовал его пельмени в несколько столовых, в том числе и в нашу столовую - комбинатовскую. Кроме нее и в школьные столовые, в училище и техникумы. Но Петухов и сам не терялся – продавал замороженные пельмени, расфасованные по одному килограмму в пакеты, на рынке и на станции из холодильника на колесах, в которых обычно держали мороженое. 
    Производство шло своим ходом, но нам-то как доставалось от запаха мяса и  пряностей. Окно не открыть. Зимой было нормально, но летом еще и мухи появились огромные и зеленые. Вероятно, отходы он вываливал где-то поблизости. На рынке продажи пельменей появились и другие производители, тогда он перешел на производство блинчиков с начинкой из мяса, творога, картошки. Тех мужиков он уволил, нанял поваров. Теперь к нам поднимался дух от сопревшего лука и гнилой картошки. Кирилл несколько раз приносил и пельмени, и блинчики. Но я не могла себя заставить их есть. Не подходящие были условия для их изготовления. Как вспомню потолок, покрытый испариной и пузырившейся водоэмульсионной краской, и тараканов, стремительно перебегающих лужицы и ручейки на полу, так аппетит пропадал. Мало этого, появились мыши и крысы. Аркадий Аркадьевич обратился ко мне за котом. Но разве я отдам своего Мурзика в эти кошмарные условия. Применять яды не разрешали, чтобы он не попал в ингредиенты. Мой Мурзик гулял на свободе, и я стала бояться, что Петухов поймает его и закроет в своем цеху. Но в один очень обычный день Мурзик вернулся домой не один, а со своей подругой, которая должна была вот-вот родить.
   -  Мурзик! – воскликнула я. – Как ты мог? Я тебя-то еле могу прокормить, а ты еще кошку привел с котятами. 
   Он виновато потерся о мою ногу, и подошел к своей подстилке, приглашая кошку прилечь именно там. Но кошка оказалась шустрая, она подбежала к его тарелочке, нашла там крошки  еды, оставшиеся от завтрака, и стала осторожно их слизывать, попила воды, и, все так же, не обращая внимания на меня, подошла к подстилке и там разлеглась. Был месяц май, отопление уже отключили, весна затянулась и воздух холодным не назовешь, но и не тепло. Мурзик лег рядом, с умилением глядя на свою подругу, потом положил голову на лапы и задремал. 
   Миша пришел из школы и удивленно вскрикнул:
   -  Мама! Кто это?
   -  Мурзик привел свою жену к нам, - объяснила я. А что еще я могла сказать ребенку? Но при этом я подумала о Петухове. Вот и счастливый случай обеспечить его котом. Котята подрастут,  и я отдам одного ему. Но как же нам досталось с котятами. Кошка окотилась, было три котенка, два слабенькие и не выжили, один крепенький, сразу начал доказывать свое право на жизнь. Кошка побыла с ним три дня, потом ушла гулять и не вернулась. Мурзик ходил по комнате и стонал. А я взяла маленький детский рожок, наполнила теплым молоком и стала поить котенка через соску, которую сделала из марли. Так мне удалось выкормить котенка, пока он не подрос и не открыл глаза.  Мурзик оказался заботливым папой, он ложился рядом с котенком и согревал его холодными майскими ночами. Вскоре котенок уже носился по комнате, а Мурзик следил за ним, иногда бегая за ним и, догнав, валил небрежно лапой на пол. Тот забавно барахтался, пытаясь встать на ноги. Кошка не появлялась. Я сходила на первый этаж к Петухову и сообщила, что у меня есть для него кот. Пока еще маленький, но через месяц могу отдать.
   -  Да нет, - скривился Аркадий Аркадьевич, - уже не надо. Мы закрываем цех. Я открою кафе. Подкопил необходимую сумму для приобретения мебели и кухонной утвари. Идите ко мне работать.
   -  И кем же? – язвительно спросила я. – Главной посудомойкой?
   -  Ну, почему, - на секунду растерялся он, - администратором. Вы девушка видная, симпатичная, не буду же я вас на кухне прятать. Будете следить за порядком в зале.
   -  А выпроваживать пьяных тоже я буду?
   -  У тебя же брат есть, сделаете семейный подряд, - усмехнулся Петухов. – Деньгами не обижу.
   -  За брата я не могу отвечать, а за себя скажу – мне и на комбинате нормально. Зарплату нам понемногу повышают на уровень инфляции. 
   -  Если не секрет, то сколько вы получаете? – задал он коварный вопрос. Я замешкалась, сказать правду – он будет издеваться, а прибавить, то сколько.
   -  Четыреста пятьдесят тысяч, - ответила я. 
   -  О! – удивился он. – Я собирался платить вам пятьсот тысяч.  Но у меня, скрывать не буду, работы много. Кафе есть кафе.
   -  Вот именно, - обрадовалась я, что не промахнулась, - а у меня нормированный рабочий день, выходные, отпуск. У вас же этого нет?
   - Пока нет, Люба. Но со временем, не сомневайтесь, все будет. Через годик, два, когда встанем на ноги,  и выручка будет соответствовать   вашим требованиям. Захотите прийти к нам, но я не приму. 
   -  Ничего, - улыбнулась я, - как-нибудь переживу. Но кот вам уже не нужен?
   -  Нет, не нужен.
   Я с досадой вернулась домой, кому же предложить котенка. Пока я сидела и обдумывала, что с ним делать, Мурзик носился за ним, загоняя его то на подоконник, то на шкаф. Котенок ловкий, симпатичный, тигровой окраски – в полоску. Ладно, решила я, пусть живет пока. Прокормим. Мурзику уже десять лет. Вдвоем им веселее. Когда пришел Миша из школы, я обрадовала его, что котенок остается пока у нас.
  -  Пока? – спросил Миша. – А что потом, мама? Ты не выбросишь его на улицу?
  -  Ну, что ты, Миша! Конечно, нет. Пусть живут вдвоем у нас. Два мальчика, один взрослый, а другой маленький. 
  -  Как и мне хочется маленького брата, - неожиданно сказал Миша. – Мама, выходи замуж. И у нас будет маленький.
  -  Миша! – произнесла  я укоризненно,  встала с дивана и обняла его за плечи, одиннадцать лет ему, а достает мне уже до плеч. – И в придачу к маленькому его папа – какой-нибудь безработный или пьяница. 
  -  Мама, но не все же такие! Приходят в школу за своими детьми папы, вполне нормальные, приятные, всегда здороваются со мной. И ты могла бы найти такого. Ты такая красивая, мама!
  Я присела на стул и отвернулась от него, чтобы скрыть выражение лица. А лицо мое покраснело от досады, что сын поднял этот вопрос. Ну, не нужен мне никто, даже знакомиться не хочу. Брат пытался меня познакомить со своим приятелем, пьющем, конечно. На комбинате были одинокие мужчины, пытались завязать отношения, приглашали то в кафе, то в ресторан на станции, а некоторые смельчаки не стеснялись позвать к себе в гости «на день рождения». Но все они наталкивались на железобетонную стену моего пренебрежения. Уж, если замуж, давно решила я для себя, то за короля, или хотя бы за богатенького вдового олигарха. Но и короли, и олигархи давно все были заняты. Поэтому я продолжала гордо нести свой крест матери-одиночки.
  -  Мам, - донесся до меня голос сына, - ты о чем задумалась? О дяде Васе?
  - Нет, нет, сынок. Дядя Вася не для нас. Это я точно знаю. Если я кого-то выберу, ты первый узнаешь. 
  -  Мама, - Миша подошел ко мне и обнял за шею, - да мне, кроме тебя, никто не нужен. Ты у меня молодец, клевая мама!
  -  Миша, что за выражение: клевая мама! 
  -  У нас все так говорят – клево, прикольно! Мне нравится. 
  -  Хорошо, раз все, то ладно. Но только в сочинениях так не пиши.
  -  Мам, я с понятием.
  Опять новое выражение, подумала я, но уже ничего не успела сказать ему, так как дверь в квартиру резко открылась, даже ударила по косяку, и раздался голос соседки Нюши.
  -  Женщины, айда со мной. Пенсионеры бунт подняли, перекрыли шоссе, и грозятся железку перегородить. Пойдемте!
  У меня по коже мурашки побежали. Что это пенсионеры придумали? Не выдержали? Решили свои резкие меры применить к администрации города?
  -  Миша, оставайся дома. Кирилл придет, пусть ждет меня. Я макароны по-флотски приготовила, кастрюля под подушкой, чтобы макароны не остыли. Кушайте.
   Я вышла из комнаты и столкнулась и с Нюшей (тетей Нюрой) и с Полиной Ивановной.
   -  Пойдем, Любушка, с нами, - попросила Полина Ивановна.
   -  Пойдем, - пробормотала тетя Нюра.
   Мы втроем вышли из дома и поспешили к станции. Народу собралось там! Как на демонстрации, только 1 мая 1996 года не было демонстрации, люди были голодные, чтобы приходить на такое мероприятие. Потом в газетах сообщили, что на митинг 30 сентября 1996 года собралось триста человек пенсионеров и членов их семей. Я наверное знала, что в некоторых семьях были безработные и тогда все жили на бабушкины или дедушкины пенсии. А если пенсии задерживали с выплатой, то вся семья оставалась без денег. В основном были женщины, мужчин меньше. В нашем городке такое соотношение не удивительно. Всегда у нас женщин было больше. Одна женщина в хорошем костюме, в наброшенном плаще и косынке, повязанной назад, говорила в мегафон, она призывала к порядку, просила подойти каждую из женщин к ней и подписать требования к администрации города.  А требования выражались в обеспечении выплат пенсий деньгами. Никто больше не хотел получать пенсии товарами, которые некуда потом деть, их уже никто не покупал, даже пассажиры на станции. Сначала женщины боялись подходить и подписывать непонятно что. 
   -  Как бы нас потом не выселили из города, - рассуждали они. – Или еще под суд отдадут на организацию митинга, - шептались другие. Но никто не уходил, переминались, шептались, к женщине почти никто не подходил, от досады она губы кусала. 
   -  Люба, пойди, выясни, что там за бумага? – подтолкнули меня тетя Нюра и Полина Ивановна.  Я подошла к женщине и сообщила ей, что представляю интересы моих соседей – пенсионерок, она протянула мне бумагу с отпечатанным текстом. Я внимательно прочитала, хотя мои пенсионерки от нетерпения все пытались заглянуть через плечо и подталкивали меня:
  -  Ну что там? Что?
  -  Все правильно написано, женщины! – громко сказала я. Сила голоса еще не утратилась за те годы, когда я рассталась с хором. Хор наш исчез, как круги на воде. – Можно подписать. Подписывайте плотно, друг за другом, чтобы никто не вставил каких-нибудь каверзных слов. 
   Женщина взглянула на меня с уважением и приняла бумаги. Женщины стали подходить и ставить свое имя и фамилию полностью, а рядом подпись.
Но им не дали много подписать, нагрянула милиция, три человека и стали вежливо просить, разойтись. Но женщины обиделись, что они не успели подписать бумагу, взялись за руки и загородили проход на платформы. Милиционеры испугались, что подходящий поезд кого-нибудь задавит и тогда им придется отвечать. Один прорвался на пути и стал махать поезду крест на крест руками, чтобы он остановился. 
   -  Бабоньки, - закричала какая-то женщина, - нам не дают мирно закончить митинг. Ляжем на пути, не пропустим поезд. Пусть согласятся на наши требования. Мэра! Мы требуем мэра сюда.
  -  Дорогие мои женщины, - неожиданно для самой себя вмешалась я, - поберегите себя! На рельсы за вас, вашу жизнь лягу я.
  Я подошла к рельсам и легла на рельсы, лежать было неудобно, рельсы впивались в мышцы, но я решила потерпеть. Не знаю до сих пор, что на меня нашло! Я под каким-то общим настроением, и собственным возмущением  от нищего состояния наших пенсионеров, решилась на такой жуткий поступок. Милиционеры бросились ко мне, стали поднимать, но потом упростили свой ход: взяли меня за руки и ноги и унесли на безопасное место возле платформы. Женщины восторженно окружили меня.
  -  Люба, молодец! Спасибо тебе, ты понимаешь нас, нашу боль! Мы предлагаем твою кандидатуру в мэры города! Мы будем за тебя голосовать! Ты нам нужна…, - и дальше продолжали в таком же духе.
   Я встала, отряхнула плащ, и  не знала, что ответить. Их предложение было для меня полной неожиданностью.
  Рассказ тридцать третий
  Прошло четыре года после митинга пенсионеров. Как вы понимаете, я не выдвигала свою кандидатуру на выборах в мэры нашего городка. Выбрали, как нам казалось, нормального и вполне порядочного человека. Уж не знаю, на какие он сумел нажать кнопки, но все вошло в свою колею. Деньги появились у города на выплату пенсий и пособий. Ведь матерям были положены пособия на детей по разным причинам (статьям). Им возместили часть, что они не дополучили, в виде оплаты от пенсионного фонда коммунальных услуг, а еще за электроэнергию, газ и телефон, остальное они получили деньгами. Я даже удивилась такой расторопности. Нет, я –то, как работающая женщина, старалась оплачивать газ, электроэнергию и телефон в первую очередь. Боялась, что отключат. Как бы я смогла тогда смотреть в глаза сына, если он не смог бы готовить домашние задания, читать книги и готовиться к олимпиадам. Когда он перешел в девятый класс, то уже был победителем одной математической и двух олимпиад по физике. Имел грамоты и другие поощрения – две поездки в Прагу (по 12 дней). Был горд этим невероятно, а можете представить, как я была горда. Если бы не мое болезненное состояние, то я радовалась еще больше. Могла бы даже сопровождать его. Но бронхит и боли в сердце беспокоили меня часто. На больничном я старалась быть реже, чтобы меня не сочли настолько слабой, чтобы включить в списки работников, подлежащих сокращению. Пенсионеров в числе работников почти не осталось. Действовал в то время закон, что работающие пенсионеры получали пенсию с ограничением до 760 рублей. Но хочу подчеркнуть, что и молодежь не шла к нам работать. Не хотели потеть в жарких цехах на производстве ниток и тканей. Когда кашель доставал меня, я ставила горчичники на спину, принимала аспирин и но-шпу, если сердце заболит, принимала корвалол в каплях и анальгин в таблетках. Почему такое лечение? Да потому, что когда мне вызывали скорую помощь, именно это давал мне врач, иногда врач советовал валерьянку – принимать по столовой ложке с водой. Но валерьянка у меня тоже вызывала кашель, как и мед. Может быть, мед был ненатуральный.  Теперь некоторые аптеки закрылись, вместо них открылись аптечные ларьки, в которых царила антисанитария и вместо лицензионных лекарств - сплошь подделки. Но зато их было несколько, и работали они круглосуточно.  За помощью можно было прийти в любой час. Но и помощи в них искали разную, мои соседи тетя Нюра с Андреем покупали в них чесночную настойку и другие настойки, которые повышают якобы иммунитет и лечат любую болезнь. Так и доигрались они с этими настойками. Весной 2000 года, где-то в апреле я пришла домой с работы и застала в квартире плачущую Полину Ивановну, врача скорой помощи и двух милиционеров.
    -  Миша, иди в комнату, - распорядилась я, чувствуя что-то недоброе, во что не хотелось посвящать сына. 
    -  Ну, мам, - сказал он, но посмотрев на мое лицо, замолчал и ушел в комнату, прикрыв за собой дверь.
    -  Полина Ивановна, - подошла я к соседке и обняла ее за плечи. – Что случилось? Нюша заболела? Андрей?
    -  Нет, Любушка, они напились какой-то настойки, - ответила, рыдая, Полина Ивановна. -  Я заметила, что за весь день они ни разу не вышли из комнаты, заглянула к ним и увидела, что каждый лежит на своей кровати, свесив голову на край. Их тошнило, если бы Нюша стукнула ко мне в стенку, я бы подоспела вовремя и вызвала скорую. Но они думали, что сами справятся с напастью. Это же не впервой им. Когда тошнило, они снова пили настойку. Так сказать, клин клином вышибали. И все проходило нормально. Но в этот раз не прошло. 
    Она помолчала, вытирая лицо. Милиционер остановился возле нас.
   -  У них есть родственники? Надо бы сообщить, чтобы занялись похоронами. 
   -  Были где-то родственники, - ответила Полина Ивановна. – Но адреса не знаю, и здесь они не бывали. Нюша говорила, что есть племянники со стороны брата. А брата давно уже нет в живых. Умер от болезней. Надо поискать у них конверты, письма. 
   -  Поищите, - сказал милиционер, кивнул второму и они вышли из квартиры, следом за ним вышла и врач. Врач, уходя, передала нам справку о смерти двух наших соседей. Сердце билось у меня так сильно, что я уже хотела попросить врача не уходить, а измерить мне давление и сделать какой-нибудь успокоительный укол. Но я ничего не сказала, и услышала звук мотора, отъезжающих автомобилей. 
  -  А как же хоронить их? – спросила Полина Ивановна, смотря поверх меня на дверь.
  - И еще бы хорошо увезти их в морг, - пробормотала я. – Пусть простит меня Бог, но не дело оставлять их лежать в квартире. 
   -  Да, не дело, - поддержала меня Полина Ивановна, вытирая слезы. Она перестала плакать, так как заботы замаячили перед нами: увезти в морг и оформить похороны. 
   -  Полина Ивановна, я приму сейчас корвалол, и прилягу, а ты поищи там что-нибудь из писем, каких-нибудь записей, чтобы написать родственникам. Пусть приедут и похоронят их. Мне такие расходы не потянуть. 
   -  Я понимаю, - сказала тихо Полина Ивановна, - поищу. Денег у них нет, это точно. Я знаю. Они у меня недавно просили пятьдесят рублей.
   -  И у меня сто рублей, - прошептала я. – Не волнуйся, Полина Ивановна, я завтра на заводе узнаю насчет машины, чтобы увезти их в морг. Думаю, начальник гаража не откажет. Они тоже были комбинатовские.  Всю жизнь проработали здесь. Хочешь кушать? Я сейчас сыну подогрею обед, и тебе налью супа и картошки с рыбой дам. 
   -  Спасибо, Люба, заботливая моя. Мне сейчас кусок в горло не полезет. Я как насмотрелась на то, что с ними…
   Хорошо, что она сказала, я не пошла к моим несчастным соседям в комнату. Меня тоже могло вытошнить. 
                             ******************
   Утром я сразу пошла в гараж, зашла к начальнику в его коптерку. 
   -  Помоги, Вячеслав Петрович, у меня беда. Вернее, у моих соседей. Ну, в общем,  у нас, - совсем запуталась я. 
   -  Что случилось, Люба? Да ты присядь, - пригласил он, подвигая ко мне единственный стул, прислоненный к стене.  
   -  Соседи мои чем-то отравились, вчера приезжали и скорая и милиция, а теперь их надо отвезти в морг. А те, оказывается, не возят. Мне больше  не к кому обратиться. 
   -  Ладно, Люба. Прямо сейчас, пока директор не дал заданий, я отправлю к тебе фургон.  Увезут.
   -  Сколько я буду должна вам?
   -  Мне ничего. Да я и не возьму твои слезами политые деньги, но шоферу и грузчику надо заплатить. Чисто символически, Люба. 
    -  Двести рублей хватит? 
    -  Хватит, Люба. Ты еще сходи к профоргу, может быть выпишут какие-то деньги на захоронение. Они же у нас работали?
    -  У нас. Давно, лет пятнадцать назад. А теперь им по 69 лет. Немного до юбилея не дожили. 
    -  Хорошие были люди? – спросил он, отводя глаза в сторону окошка.
    -  Обычные пенсионеры. Да и какое это имеет значение, перед Богом все равны, - махнула я рукой. 
    -  Ты права. Иди же к профоргу, может быть, застанешь его. Он каждое утро бегает к директору на доклад, - скривив губы, пробормотал он.
    Я рассеяно улыбнулась его словам, явная неприязнь сквозила в его словах. Профорга нашего не любили – никаких самостоятельных решений и предложений не принимал и не вносил. Только выполнял распоряжения директора. Молодой человек числился техником-механиком, но выполнял только одни обязанности – профорга. На нашу численность оставшихся на комбинате работников не полагалось освобожденного председателя профорганизации.  Поэтому он занимал штатную должность, получал наравне со мной, диспетчером, а работал только на профорганизацию и директора. Я послушалась совета начальника гаража и заспешила в нашу профсоюзную ячейку, маленький кабинет на втором этаже заводоуправления. 
Разговор с ним оказался продуктивным. Он сразу воодушевился оказать помощь на захоронение бывших работников Юсуповых. Он попросил меня написать заявление на оказание материальной помощи для организации похорон. 
   -  Люба, ты там сэкономь. Надо хотя бы   поминки сделать по Юсуповым. Надо же какое несчастье, сразу вдвоем ушли. А что случилось? 
   - Что-то съели, Витя. И на помощь не позвали, когда плохо стало. Я на работе была, а соседка была дома. 
   -  Ужасно, ужасно! Сейчас еда такая! 
   -  Да, она такая! – подтвердила я. А о том, что соседи почти не ели, а предпочитали пить и закусывать, я распространяться не стала. Не стала я порочить их память такими рассказами.
    Вечером перед уходом домой я зашла к нему и получила материальную помощь, одну тысячу рублей.    
    -  Ты про поминки не забудь, - напомнил он мне.
    Я согласно кивнула и заспешила домой. Миша уже был дома.
    -  Мама, - он подошел ко мне и прижался к плечу, пряча лицо. – Ты береги себя. Если с тобой что-то случится, я этого не выдержу. 
    -  Миша, не беспокойся. Я ради тебя буду беречь себя. Вот подожди, скоро обследуюсь у врачей,  и начну нормально лечиться. 
    -  Начни мама раньше. Пройдет три года и меня призовут в армию. Как я оставлю тебя одну?
    -  Миша, не переживай. Все будет хорошо.
    Как могло быть хорошо, подумала я, выходя на кухню. В армии царит «дедовщина», об ужасах которой сообщает желтая пресса, а иногда и в комсомолке и аиф проскальзывают разные жуткие подробности об издевательствах над новобранцами.  Да сама строевая подготовка была суровая. Я уже узнавала, что легче служится тем, кто имеет какую-нибудь профессию. Водителям, радиотехникам и музыкантам обеспечен  более легкий режим. Музыкантам! Я решила купить сыну баян и уговорить его научиться играть, даже не просто научиться, а окончить музыкальную школу. Как раз за два года он успеет. О своем здоровье я не думала.
   На кухне меня ждала Полина Ивановна. Она подала мне поздравительную открытку десятилетней давности.
   -  Люба, больше ничего не нашла. Посмотри, может быть, послать телеграмму по этому адресу. 
   Я взяла открытку, адрес был внизу под словами поздравления с Новым годом. Ладно, надо попробовать. Ради комнаты все примчаться - и ближние и дальние родственники. А похоронами займусь я, деньги получила. Поминки я решила устроить в кафе на первом этаже нашего дома. С Петуховым договорюсь, чтобы цены не поднял на меню. 
    -  Хорошо, Полина Ивановна, все нормально. Найдите что-нибудь из вещей получше, чтобы одеть бедняжек. Утром я  зайду в морг и передам эти вещи. Я машину  направила сюда за ними, - я не могла назвать их «телом», поэтому предпочитала говорить «они». -  Вы не удивились? 
   -  Нет, Любушка, я сразу догадалась, что это  ты похлопотала. Молодец! Как их жаль. Но с другой стороны, пили разную гадость. Вот и результат.
   -  Да, очень жаль их. Люди, брошенные люди, - задумчиво сказала я, думая о своем, о брошенных детях, как я с Кириллом.
  Рассказ тридцать четвертый
  Не могла я выбрать времени, чтобы обследоваться, как обещала сыну. Мой брат Кирилл зачастил ко мне, боялся он Петухова. Хотел уйти от него, но не мог даже заикнуться об этом. Тот постоянно намекал, что тот, кто захочет расстаться с ним, пусть потом пеняет на себя за последствия. А какие у бизнесмена могли быть последствия?  Или покалечат, или убьют. Такими историями наши экраны  (киношный и теле) были забиты под завязку. Кирилл, поддавшись на мои уговоры, не уволился из жилищной конторы, оставался сантехником, но и в кафе продолжал работать снабженцем и главным техником по присмотру за кухонными комбайнами и сковородками и электроплитами. Газовые плиты Петухов снял, решил, что электрические надежнее. Может быть, и так. Хотя электроэнергию иногда отключали, а газ никогда. Должников за электроэнергию было очень много. Так и мой брат говорил, и по нашему дому я знала, что большая часть живущих в нем не платит за электроэнергию. В комнату тети Нюры и Андрея въехали их родственники (племянник с женой и ребенком и еще один племянник). Они надеялись, что быстро оформят комнату на себя в равных долях. Но не все так просто: долг по квартплате был очень приличный, больше ста тысяч, таких денег у них не было. Зато риэлторы проведали про это, наведывались к ним часто и обещали погасить задолженность, если они согласятся продать комнату им. Те не знали, что делать. Бегали по городу в поисках займа, и даже в банк обратились за кредитом.  Но все им отказывали – люди приезжие, ненадежные. Они жили в комнате, ни за что не платили, и нигде не работали. Ребенок, девочка лет пяти,  все время плакала, просила кушать. Я молчала, ничего им не говорила, не вмешивалась в их жизнь, но девочке иногда давала булку с вареным яйцом, свой знаменитый суп и вареную картошку с растительным маслом. Она быстро привыкла ко мне, прибегала, как только я возвращалась с работы, садилась на диван и брала Мурзика на колени. Он будто понимал, что она еще маленькая, мурлыкал, позволял себя гладить и почесывать шейку, хотя в этом отношении был очень капризен. А малыш, который уже вырос в красивого пушистого кота, очень ревновал. Он трогал Мурзика лапой, покусывал за уши и пытался выманить его на пол. Но Мурзик не обращал на него внимание. Какие они все милые, симпатичные – трое малышей. Иногда я думала, что моя потеря в жизни ничем  невозместима – так как я не имела своей личной жизни, не имела возможности родить еще одного ребенка, время безнадежно ушло. Для нас женщин каждый год зрелой жизни имеет огромное значение, и если время не использовано  для возрождения жизни, то не вернуться, не прожить его заново, не сделать кого-то счастливым, а в первую очередь себя и будущего ребенка. 
   Родственники тети Нюры прожили полгода, нищенствовали, мужчины ходили на железнодорожную станцию, разгружали вагоны, пока кто-то из риэлторов не сообщил в милицию, что живут люди, нигде не зарегистрированные, дебоширят, воруют. Их арестовали, женщину выпустили сразу, а мужчин заставили работать в котельной – отбывать год условно осужденных. Женщина вернулась в дом, забрала у меня ребенка, села в комнате и заплакала. Я принесла ей покушать и посоветовала возвращаться домой. 
  -  Куда? – спросила она. Ей было лет тридцать, изможденное худое лицо, поредевшие волосы, руки с поломанными ногтями.
  -  Но вы же жили где-то раньше? – сказала я. – Возвращайтесь домой. Как вы могли сорваться с нажитого места и приехать?  Это вам я прислала сообщение о смерти тети Нюры и Андрея?
  -  Да, - кивнула она и вытерла слезы, - мы искали лучшей жизни. Давно уже без работы, профессии никакой нет. Так получилось. Родители мои рано умерли, слишком тяжелая жизнь была с самого начала перестройки. Вещи все ценные продали, чтобы прожить. На работу меня не брали даже уборщицей. Как узнают, что у меня маленький ребенок, так отказывали. Кому нужна работница с таким грузом, когда полно безработных женщин свободных – без мужа и ребенка. А куда же я пойду с моей дочкой? Куда денусь? У нас были предприятия – бумажно-целлюлозный комбинат, фабрика металлической посуды. Но как только прекратились поставки сырья, работников стали стремительно сокращать. Даже то, что я была беременная, не остановило начальство. Мне сказали, что страховой комитет выплатит мне пособие на рождение ребенка независимо от того работаю я или нет. Да, выплатили. И что из этого? Муж так же потерял работу, и это пособие было единственным подспорьем, чтобы нам не умереть с голоду. Мне дочку не во что было одевать, когда она подросла. Я просила милостыню возле рынка, но люди надо мной издевались, говорили: «Такая молодая и не работает! Пытаешься разжалобить, ребенка с собой носишь, так фиг тебе!» Иногда дочке дадут булочку сладкую и больше ничего. Вечером пройду по рынку, чтобы набрать гнилые овощи, а вечером что-нибудь сготовить из них. Я не могла даже оформить пособие на ребенка, потому что не состояла на учете в центре занятости. 
    Я взяла ее за руку. Понимала, что она не все рассказала мне, что были такие моменты в жизни, о которых никому не расскажешь. Но я помочь ей ничем не могла. Были раньше такие наймы работников, когда их приглашали на новое место, обещали подъемные и жилье. Но я давно таких объявлений не встречала. Ради нее я пошла в Центр занятости населения. Стены пестрели интересными предложениями: для токарей, слесарей, строителей – каменщиков, и даже пенсионеров, которым обещали не полную занятость. Но нигде не было объявлений с предложениями для молодых женщин, для мам с маленьким ребенком. Я ушла разочарованная. Если открыть свое предприятие, то нужны деньги – чтобы закупить товар, даже те же колготки, которые продавали на каждом углу, раскладывая их на маленьком прилавке на колесиках. Прилавок – это стойка, где разложены пакеты с колготками по фирмам и размерам. Я подошла к продавщице и спросила, как связаться с ее работодателем. 
   -  Вы сами хотите устроиться к нам на работу? – спросила она.
   -  Да, - соврала я. 
   -  Вот телефон, - сказала она, подавая мне визитку с данными и с телефоном хозяина предприятия.
   Я поблагодарила и взяла визитку, с намерением позвонить дома. Зачем я взялась за это? Пожалела женщину с маленькой девочкой. Действительно, куда ей возвращаться? Там, дома ее ничего не ждет. Надо попробовать устроить ее здесь. Все познается в сравнении, моя жизнь протекала еще вполне удачно. Работа, жилье, сын и брат – все это наполняло меня радостью, почти счастливым ощущением жизни. 
   Кто бы знал, что счастье скоротечно, что все в одночасье может измениться. Мой сын заканчивал школу с золотой медалью. Я заказала в ателье ему костюм (тройку) для торжественной части, а себе юбку с жакетом и блузку. Мои ткани дождались своей очереди. Валентина, новая моя соседка с завистью рассматривала меня. 
   Как было здорово, когда под торжественную музыку, дети семнадцати лет выходили на сцену в актовом зале и получали аттестаты. Многие получили грамоты, а моему Мише вручили аттестат и золотую медаль (женщины говорили, что это только символ – металлическая медаль позолочена, но разве это имеет значение), меня пригласили на сцену и поблагодарили за отличное воспитание сына, вручили букет роз. Никогда в жизни я не держала такой букет цветов, а точнее  - мне никто не дарил букет цветов. А Миша получил в подарок ноутбук.
    Выпускники праздновали в ресторане, родители сложились по крупной сумме, я тоже выкроила необходимую сумму для праздника. 
   На следующий день я спросила Мишу, куда он собирается поступать, чтобы продолжить обучение. 
   -  В университет, - ответил Миша, он как-то вознесся в собственном мнение о себе, - мне все советуют ехать в Москву. Мам, ты же не будешь против? 
   Он посмотрел на меня вполоборота. Да, я не буду против, подумала я, но как же больно стало сердце. Отпустить его в Москву, где много соблазнов, где разные люди, где больше опасностей. Кроме этого, надо и денег дать ему с запасом – на общежитие, питание, развлечения. 2002 год, моя зарплата в среднем девять тысяч рублей. Конечно, я не все деньги потратила (отложенные в последнее время) на костюмы мне и ему, осталось тысяч десять. Придется все отдать ему. 
   -  Мама, ты не расстраивайся. Я буду писать тебе, звонить по телефону. 
   -  Сынок, я куплю тебе мобильный телефон. Они не дешевые, но я выберу тебе самый подходящий. Хорошо? Ты будешь звонить мне каждый день. Я сама буду пополнять сумму на телефон. Хорошо?
   Все это созрело у меня моментально, и я выложила ему. 
   -  Мама, - Миша подошел ко мне и обнял меня, - ты у меня самая лучшая.
   А я уже мысленно проворачивала, как бы еще одну работу какую-нибудь найти. Он будет в Москве, встречаться с молодежью, надо ему и выглядеть достойно. 
   Вечером, когда Кирилл заскочил проведать нас после работы в кафе, я попросила его найти мне какую-нибудь работу в жилищной конторе, чтобы работать вечерами. Миша уедет и ничего об этом не узнает. А мне даже лучше быть занятой все свободное время, чем смотреть страшные фильмы по телевизору или глупые юмористические передачи. Такое впечатление, что эти передачи рассчитаны на тех же исполнителей (только из параллельных передач), потому что они находятся где-то за экраном и хохочут над любым поводом, смешным и грустным. А зрители? Разве не для них создают эти передачи. Нет, лучше работать. 
    Через месяц я проводила Мишу в Москву. Мобильные телефоны были у него и меня, мы обещали друг другу звонить как можно чаще. А я на следующий день устроилась в жилконтору уборщицей подъездов в домах. 
    Месяц прошел успешно на двух работах, но уже на 35 день работы я почувствовала себя плохо, меня снова мучили приступы кашля. Потом поднялась высокая температура, и меня увезли на скорой помощи в больницу. Валентина проводила меня, обещала кормить котов, но я попросила ее так же работать за меня в жилконторе уборщицей. Она обрадовалась. Я пообещала ей, что за работу она получит деньги за меня. Поэтому она сразу согласилась. Муж и второй племянник продолжали работать в котельной. Год еще не кончился. 
   В больнице меня упрекали в том, что я не обратилась раньше, не лечилась. Три недели они меня обследовали, назначали капельницы и уколы, а потом лечащий врач сказал, что направляет меня на ВТЭК для определения инвалидности. А, может быть, это и лучше, подумала я, покидая больницу. Кирилла я попросила ничего не сообщать Мише. Пусть мальчик учиться. 
   Мне дали вторую группу инвалидности. В отделе кадров на меня посмотрели недовольно, как будто я сама все придумала, а теперь собираюсь отлынивать от работы. 
   -  Морозова, вы уволитесь? – по-моему с надеждой спросила инспекторша отдела кадров.
   -  Нет, почему я должна уволиться, - ответила я, - ничего не изменилось. Просто я немного переутомилась, провожала сына на учебу  в Москву. 
  Зачем я это сказала? Такие события могут у людей вызвать только зависть. Так и получилось. Она посмотрела на меня удивленно:
  -  Надо же, как вы взлетели! На учебу в Москву!
  -  А что такого, - спокойно я решила объяснить ситуацию (раз уж проговорилась), - сын окончил школу с золотой медалью. Ему посоветовали ехать учиться в Москву, у него такие способности! Он самый лучший!
  Закончила я такими словами свое объяснение, пусть завидуют, Да, он самый лучший! Женщина удивленно покачала головой и отдала мне справку об инвалидности. Она занесла сведения о ней в мою личную карточку. И как же это сыграло мне во вред! Но ничего нельзя было переделать.
  Прошел год и я получила повестку для сына в военкомат. Я сходила, чтобы уточнить, с чем это связано. А связано это было с призывом в армию. Я добилась приема у начальника, пыталась объяснить, что Миша учиться в Москве в университете, что он золотой медалист. Но начальник был не преклонен, приказал мне написать сыну и сообщить, что его призывают на службу в армию. Дал мне сроку два дня. Я со слезами на глазах покинула его кабинет. Уже дома, переговорив с Кириллом, я просила его не говорить Мише моей болезни, а сама позвонила сыну и сообщила, что его вызывают в военкомат. 
   -  Миша, у тебя есть деньги на билет? Надо срочно приехать. 
   -  Есть, мамочка, есть. Я завтра сообщу в ректорат, что меня призывают в армию, и приеду. 
   -  Сынок, может быть, еще не призовут? Скажи только о повестке. 
   -  Ну, а зачем еще меня вызывают?
   Конечно, он же не маленький, понимает, зачем же еще вызывают.
   Дальше события развивались катастрофически.
    Рассказ тридцать пятый
     Миша вернулся в город и сразу направился в военкомат. Я заспешила за ним следом, чтобы уговорить начальника военкомата, не призывать Мишу на службу. Он сидел в коридоре, ожидая вызова к комиссару, а я остановилась в начале коридора, делая вид, что рассматриваю объявления на стенде. Сына вызвали совсем в другой кабинет, тогда я помчалась к начальнику. Не знаю, что я собиралась сделать, на какие кнопки нажать, чтобы оставить сына дома. Осень, зверский холод, как представлю его там, в воинской части в тонкой шинели, в картузе с козырьком, без рукавиц на посту или на строевой подготовке, так сердце кровью обливалось. Нет, не могу я пожертвовать сыном ради военной службы. Я решительно открыла дверь кабинета, начальник или, как его называли, комиссар разговаривал по телефону. Он поднял голову и строго посмотрел на меня:
   - А стучать не учили? 
   -  Я стучала, - соврала я, - мне показалось, что вы ответили. Извините ради бога, я пришла по поводу своего сына.
   -  Вы уже были недавно. Отличник, медалист, учиться в Москве, перешел на второй курс. Ну и что? Если по такому поводу мы будем освобождать всех от воинской обязанности, то служить будет некому. Понятно? Медалист? Очень хорошо, значит, ему будет легко приложить свои таланты на военной службе. Неужели служить должны только двоечники и хулиганы? Как вы думаете?
   -  Я с вами согласна, - пролепетала я, - но у него больная мама. Он единственная моя поддержка. 
   -  Ваша поддержка? – ехидно сказал он. – Но он в Москве, а вы здесь. В чем же его поддержка?
   -  У вас есть дети? – спросила я, а у самой слезы полились в три ручья. – Мой единственный ребенок согревает меня на расстоянии. Когда я знаю, что он в университете, старается, учиться, приобретает профессию для родины, я радуюсь вместе с ним, я тоже учусь…
    Я не могла остановиться, рыдания захватили меня, у меня начался приступ бронхита, я задыхалась, рвала ворот пальто, отскочила пуговица и шлепнулась где-то на пол. Начальник вскочил, испугавшись за меня, вызвал скорую помощь. 
   Последнее, что я помню, это его крик:
   -  Женщина, женщина, что с вами? Чем помочь?
   У меня в кармане пальто был ингалятор, я редко им пользовалась, но сейчас был именно такой случай, что без него не обойтись. Но мне не достать его, я упала на пол. Приехала скорая помощь, врачи положили меня на носилки и унесли в машину. Начальника одолели переживания за меня. Мне было тридцать шесть лет, я выглядела моложаво. Мои болезни не испортили мою внешность, бронхиальная астма, ревматизм и порок сердца не украшают женщину, но и не портят ее. Думаю, поэтому начальник, поразмыслив, написал приказ об отсрочке призыва моего Миши на четыре месяца. Миша пришел домой, но меня не застал. Я лежала в приемном покое нашей центральной больницы. Мне поставили кислородную палатку, потом сделали внутривенное переливание лекарств и положили в маленькую палату рядом с приемным покоем. Там больше никого не было. Я расслабилась и думала, что все напрасно: мои просьбы, переживания и приступ болезни. Сыну я не помогла, да еще он теперь узнает, как я больна. Прошло несколько часов, и я встала, вышла из палаты и попросила отдать мне одежду.
   -  Морозова, - сказала моя врач, - вы так больны, куда же вы собрались? Вам надо полежать у нас и полечиться минимум неделю. 
   -  Нет, - покачала я печально головой, - я не могу лежать. У меня сына призвали в армию, надо проводить его. 
   -  Сына проводить в армию, - проговорила с расстановкой врач, - это святое дело. Но обещайте мне, что будете принимать лекарства, больше лежать, вызовите завтра врача и не будете работать.
   -  Обещаю! – воскликнула я. – Конечно, обещаю. Все будет нормально.
   Врач выдала мне справку о моем состоянии и отпустила домой. Я пошла домой, еще не зная, что сынок будет четыре месяца дома. Вернее, вернется в Москву для продолжения учебы.
   Миша был дома. Он заглянул в холодильник, достал кастрюлю с супом. Я бросилась к нему, обняла.
  -  Мама, что случилось? Ты где была?
  -  Ничего, все нормально. Миша, когда ты уезжаешь?
  -  Мама, - он озадаченно сказал, - мне дали отсрочку на четыре месяца. Ничего не понимаю. Завтра поеду в Москву, я успею закончить первый семестр. 
  -  Четыре месяца, - растерянно пробормотала я. – Как хорошо, хотя бы зиму ты поучишься. 
  Я не рассказала ему о своем приступе прямо в кабинете начальника военкомата, о скорой помощи и о своем не лучшем состоянии. Как здорово, удалось оттянуть его призыв. Пусть едет в Москву, и ничего не узнает о моем здоровье, подумала я. 
   Мы сели ужинать, девочка пришла к нам на запах супа. Я налила ей тарелку супа, дала кусок хлеба. Пришла Валентина с работы и заглянула к нам. 
   -  Люба, завтра день зарплаты, сходишь и получишь деньги. Да?
   -  Мама, - Миша вопросительно посмотрел на меня, - что это значит? Ты больше не работаешь на комбинате?
   -  Да, успокойся, - остановила я его и моргнула Валентине, - я там работаю. А это я взяла подработку для Валентины. Мыть подъезды. Вале надо где-то работать, у нее дочка, а муж отбывает срок в котельной. А на работу ее никуда не берут. 
   Валя согласно кивнула головой, позвала дочку и ушла к себе. Не знаю, чем она питалась, деньги она откладывала. Это я знаю точно, потому что деньги она отдавала мне на хранение. Прошел год, накопилось не очень много, но если так дело пойдет, то через год ей можно будет погасить частично задолженность за квартиру или уехать отсюда в поисках другой жизни. Муж ее должен был явиться со дня на день, его работа в котельной уже подошла к концу. Но как потом оказалось, он освободился и уехал, бросил жену с ребенком в незнакомом городе без надежд на будущее...
  -  Мама, - сказал Миша, - предложи ей покушать. У тебя остался еще суп?
  -  Да, и суп есть и картошка вареная и рыба жареная. Будешь? Разогреть?
  -  Конечно, буду. Картошка с рыбой – это отлично. 
  Я вышла на кухню. Валя поставила чайник на огонь. Полина Ивановна сидела рядом на табуретке и слушала ее рассказ, как прошел день. 
  -  Женщины, - сказала я как можно радостнее, - суп будете? 
  Я поставила кастрюлю на плиту.
  -  Кушайте.
  -  Любушка, дай бог тебе здоровья, - сказала Полина Ивановна. – Спасибо, обязательно покушаем. 
   Валя кинула на нее косой взгляд, так как подумала, что супа на всех не хватит. 
   -  Доедайте все, - сказала я и пошла за картошкой с рыбой. Когда я вернулась с картошкой и рыбой, они уже дружно разливали суп в тарелки. Девочка Люсенька стояла рядом и просила:
  -  Мама, налей мне тоже. Суп вкусный.
  Валя нарезала хлеб, а Полина Ивановна принесла ванильные сухарики к чаю.
  -  Девочки, к чаю берите сухарики, - предложила она, присаживаясь снова на табуретку. 
  -  Кушайте без меня, - сказала я и забрала сковородку с картошкой и рыбой. 
  Миша ждал меня, с лица его не сходила радостная улыбка.
  -  Не понимаю, мама, почему они дали мне отсрочку. Конечно, было бы совсем хорошо, если бы отложили на пару лет. 
  -  На пару лет? – пробормотала я. – Хорошо, я попытаюсь. Может быть, и это получится.
  -  Что получится? Мама, ты вмешалась? Ты добилась отсрочки? 
  -  Нет, Миша. Что ты вообразил? Да и как бы я могла? Начальник такой неприступный. Я даже упала на пол. Такой приступ был, - случайно проговорилась я.
   -  Мама, - Миша бросился ко мне, опустился на колено, взял меня за руку, - что ты сделала? Ты притворилась больной? Мама, побереги себя. Не надо так рисковать. А если он узнает, что ты не больная?
   - Нет, - я отвернулась от него, чтобы он не прочитал правду на моем лице, а у самой опять появились слезы. Мне было не сдержать их. 
   -  Миша, я не притворялась. У меня был приступ астмы. Завтра я вызову врача. Мне надо отлежаться, полечиться. Ничего, все пройдет. Ты только не волнуйся. 
  - Мама, - проговорил Миша, вставая и усаживаясь за стол, - почему ты скрывала от меня? Я даже не знаю теперь, возвращаться мне в Москву или нет. 
  -  Миша, возвращайся. Со мной все нормально. Тебе надо использовать эти четыре месяца с пользой. Продолжать учиться. 
   Я встала и подошла к своей сумке, достала девять тысяч, и отдала ему.
  -  Это тебе на дорогу и на жизнь там в Москве. Хватит на четыре месяца? Ты мне говори, сколько тебе надо. Я тебе всегда вышлю деньги, у меня хорошая зарплата. 
   -  Мама, если я узнаю, что ты плохо питаешься и не лечишься, - сказал грустно Миша, - то брошу учебу, буду работать. 
   - Только не это! Прошу тебя, учись несмотря ни на что! – решительно сказала я. – Не думай обо мне. Я в общем-то крепкая, выносливая, меня болезням не свалить. 
   - Мама! – воскликнул Миша.
   - Да, Миша. Я закаленная жизнью, как сталь! - добавила я сравнение, вспомнив книгу «Как закалялась сталь». 
   Весь вечер мы сидели рядышком, он гладил Мурзика, а Пушистик сидел у меня на коленях, мы говорили о жизни. Обычно все отношение наше сводилось к репликам, вроде таких: Оденься теплее. Учебники купил? Ты покушал? Возьми деньги, купи себе новую рубашку. И тому подобные фразы. А с его стороны был всегда один вопрос: Мама, как ты себя чувствуешь? Мама, съезди куда-нибудь отдохнуть. Мама, не хлопочи, мне твой суп нравиться….
    А тут я рассказала ему немного о своих подругах, о Наде, о Марине, о Тамаре. О том, как они вольно или невольно помогали мне, как поддерживали в трудные моменты жизни. Он внимательно слушал, не перебивая и не задавая вопросов. И это было очень ценно для меня, так как на некоторые вопросы я не смогла бы ответить. Например, на вопрос о его отце. Я никогда не говорила ему, что его отец живет в одном городе с нами, и не интересуется нами. Ведь Миша родился случайно. Насколько случайно могут быть отношения между женщиной и мужчиной, в результате которых рождается новый человек. Я говорила ему, что его отец умер, так и не узнав, что у него родился сын. Так было лучше для нас обоих. Пусть не тешит себя надеждой на встречу с отцом. И в самом деле, Георгий Ильич, по-моему, так и не понял, что развлекся с девушкой, а та неожиданно забеременела и родила ребенка, общего с ним сына. Пусть доживает век свой в неведении о жизни моего сына, моей гордости. Именно в этом, вероятно, моя месть ему. В том, чтобы лишить его счастья радоваться успехам нашего ребенка.
    Но не всегда результат оправдывает ожидания. И дальше меня ждали только неприятные события. 
  Рассказ тридцать шестой
  Миша уехал в Москву, а я озадачилась, как добиться отсрочки на два года от службы в армии. Взятку дать? Наверное, надо принести много, а у меня только десять тысяч отложены для Миши. Хорошо, что я вспомнила о них, надо отправить их Мише. Девять тысяч на четыре месяца – это очень мало. Может быть, и хватит, если жить впроголодь. У меня были Валентины деньги, я достала и пересчитала – сто десять тысяч. Но как же легка она на помине. Она постучала и вошла ко мне.
  -  Люба, - начала она разговор, - отдай мне деньги, я уеду отсюда. Мой-то Володька что учудил. Его освободили, он пришел, когда нас не было, забрал свои вещи и уехал. Мне теперь здесь делать нечего, получит комнату второй племянник. Он уже и к нотариусу сходил. Начал оформление, а мы уедем. 
   -  Конечно, Валя, забирай. Но подумай, куда ты поедешь с ребенком? Где жить будешь, работать? Может быть, есть смысл поехать в деревню, купить домик, завести хозяйство? Тебе денег хватит.
   Я протянула ей деньги в полиэтиленовом пакетике. 
   - Сто десять тысяч. Бери. А, знаешь что, Валя, оставь девочку пока у меня. Я пропишу ее к себе, устрою в детский садик. А ты решишь  свои дела, и потом заберешь ее к себе. 
   Валя присела на край дивана, уставилась своими черными глазами мне в лицо, поправила волосы. Она за год хоть лучше стала выглядеть, не имела уже потерянный и изможденный вид. 
   -  Правда, ты присмотришь за ней? А как ты объявишь ее? Тебя же будут спрашивать, откуда у тебя маленькая девочка.
   -  Ничего, Валя. Я скажу, что она моя племянница.  Ты оставишь мне ее свидетельство о рождение и копию своего паспорта.  Завтра пойдем в паспортный стол и зарегистрируем ее ко мне. Хорошо? До завтра ты перекантуешься здесь?
   - Спасибо, Любаша. Лешка-то выселяет меня из комнаты. Я перенесу вещи к тебе, - она с надеждой посмотрела мне в глаза. 
   -  Конечно, неси. 
   Я пошла вместе с ней в комнату, Лешка сидел за столом и ел вареную картошку с селедкой, на столе стояла бутылка пива. Комната  благодаря Вале приобрела чистый и уютный вид, но теперь ее выгоняли. Муженек предатель, бросил и трусливо сбежал от жены и ребенка. Сам не может решить свои проблемы в жизни, все спихнул на Валины плечи. Хорошо, что он  о деньгах не знал, а то ограбил бы ее и смылся.
   Я с Лешей не поздоровалась, кто он мне такой, чтобы еще внимание ему оказывать, женщину выставляет на улицу. Мы взяли чемоданы и унесли в мою комнату. Он хмуро посмотрел нам вслед. Ему было лет тридцать пять, не больше, приехал откуда-то из Тверской области. А уж, амбиций! И не только – хлопот он нам еще доставит. Еще те будут у меня соседи.
   Мы поставили чемоданы в моей комнате. Валентина пошла к Полине Ивановне за Люсей.
   Полине Ивановне исполнилось семьдесят восемь лет, здоровье уже не то, что прежде, но по врачам не ходила и за ребенком присматривала. Причем, бесплатно. После смерти Нюши и Андрея она очень изменилась, стала добрее ко мне и Мише. Риэлторы больше не приходили к нам, что тоже радовало. Я опасалась, что охмурят ее, отнимут комнату, и бросят на улице загибаться. Но ни разу мне не пришла мысль, попросить ее оформить комнату на Мишу. А зря. Живем мы в одной квартире, разного несчастья хлебнули в нашей жизни, почти подружились, в силу своих возможностей я подкармливала ее. Но язык у меня не поворачивался, попросить у нее оформить комнату на Мишу. Денег у меня не было, но я заботилась бы о ней до конца жизни (своей или ее). 
    Люсенька прибежала, обняла маму за шею. Валентина расплакалась.
    -  Мама, мамочка, - растревожено сказала  девочка, - что с тобой? Ты заболела?
    -  Люся, ты останешься с тетей Любой. Она твоя тетя, я не говорила тебе, но она родная тебе тетя. Как только я найду работу или куплю дом, то приеду за тобой. Потерпи немного, походишь в садик. Время быстро пролетит, и мы снова будем вместе. 
    - Мама, я поеду с тобой, - заплакала теперь и Люсенька.
    -  Кушать будете? – спросила я, чтобы перевести разговор в другое русло. Лучше разогреть мой суп, чем слушать эти надрывающие сердце разговоры. 
    -  Да, - ответили они обе. 
    Я вышла на кухню, чтобы успокоиться. Может быть, я поспешила, предложив свою помощь. Но, с другой стороны, считаю, что нельзя ребенка тащить куда-то в поисках новой жизни. Пусть поживет у меня.
    На следующий день мы пошли в паспортный стол, чтобы оформить девочку ко мне. Дежурный паспортного стола долго колебался, прежде чем подписал заявление, подписанное мною и подтвержденное Валей. Он убеждал, что ребенок должен жить с матерью или в детском доме. Но, в конце концов, сдался, подписал. Я готова была его расцеловать. Нельзя ребенка в детский дом при живой матери, если матери негде жить, то пусть останется со мной. Больших затрат она мне не доставит. Перед прощанием Валентина долго колебалась, дать мне деньги и сколько, она то достанет несколько тысячных купюр, то снова спрячет.
   -  Валя, успокойся, - сказала я, - не надо денег. Девочка маленькая, больших расходов не вызовет. Что мы едим, то и она будет есть. Сама знаешь, разносолов у меня нет, икру не кушаем даже на праздник, но самое необходимое для ребенка будет. Сына же я вырастила.
   Валя согласно кивнула и спрятала деньги. Я посоветовала ей поехать в Новгород, там и климат хороший, рядом Волга, хорошие деревни. Дома, я слышала от женщин на работе, стоят недорого.  За сто тысяч можно купить. А там постепенно обзаведется хозяйством,  соседи дадут семена. Мир не без добрых людей. Главное зиму пережить. Валентина согласилась со мной и купила билет до Новгорода.  А я с Люсенькой вернулась домой.
   Я все еще была на больничном, лечилась. Принимала лекарства, когда вспоминала про них. Но, в общем, состояние улучшилось, я снова стала мыть подъезды, деньги мне необходимы, чтобы поддержать Мишу в эти зимние месяцы. Кирилл отговаривал, но хорошо, что я не послушалась его, потому что на работе меня ждал сюрприз: меня уволили в связи с выходом на пенсию по инвалидности. Я так была шокирована, что не знаю, как не нагрубила инспекторам  в отделе кадров. Хотела записаться к директору комбината, но и в этом мне отказали. 
   -  Ваш ребенок вырос, - ехидно сказала инспекторша, которую я знала с 1985 года, - больше вы не можете прикрываться законом о защите детей, которые не достигли 14 лет. 
   Мне хотелось выцарапать ей глаза, я еле удержалась. Меня могли посадить за хулиганство, а на моих руках была теперь маленькая девочка. Я должна позаботиться о ней. Так что работа уборщицей на какое-то время выручала меня. 
   -  Не беспокойтесь о деньгах, - ехидно продолжала она, - вы получите выходное пособие за две недели и компенсацию за отпуск. Когда закроют больничный, он тоже будет оплачен. 
  -  Да? – растеряно пробормотала я, попрощалась и ушла, мысленно прикидывая, сколько получу, сколько у меня есть, сколько отправлю Мише. Вроде бы все складывается нормально. С Мишей я переговаривала по телефону каждый день. Сто рублей на разговоры хватало на месяц. 
    Началась моя новая жизнь – жизнь без работы. Уборщица не в счет, это так просто, без трудовой книжки. Возможно, что кто-то был оформлен, а я работала и деньги получала, а тому человеку шел стаж для пенсии и начисления в пенсионный фонд. Пусть, лучше такая работа, чем никакая.  
   Девочка стала ходить в детский сад, а  я получила одно письмо от Валентины, что она в Новгороде, познакомилась с какой-то семьей, подбирает домик. Сердце у меня заболело за нее, как бы не обманули ее, деньги отнимут, и останется она без денег и дома. Но ничего изменить я не могла. Люсенька была хорошей девочкой, ходила в садик, не болела, проблем мне не создавала. Время мчалось стремительно. Прошло четыре месяца,  Миша приехал, чтобы явиться в военкомат.
   Он настоял, что я остаюсь дома. Я сидела у окна, как на иголках, глаз не сводила с дорожки к нашему дому, так что скоро глаза заслезились. Люсенька была в детсаде, я посмотрела на часы (на стене у нас висели электронные часы), и поспешила за ней, время было 17 часов, а Миша ушел в 12 часов дня. Что же там твориться, сверлила в голове у меня мысль.
    Мы с Люсей уже отужинали, как в комнату вошел Миша. Я испуганно уставилась на него:
   - Ну что? – как будто ему грозил какой-то серьезный приговор. Он это и прочел в моем лице, бросился ко мне:
   -  Мама, ну что ты волнуешься? Это армия. Там служат такие же парни, как я. Офицеры тоже из плоти и крови. Все будет нормально, завтра сбор. Я слышал, - понизил он голос, как будто нас кто-то мог подслушать, - что наш сбор отправят в Псковскую область. Мамочка, это совсем рядом. Телефон я оставлю, чтобы не отобрали. Когда ты приедешь проведать меня, то и привезешь.
    -  Миша, - я обняла его, - я очень переживаю. Ты там держись, прояви себя, как хочешь – как гармонист или как специалист по информатике. Тебе виднее. 
   -  Конечно, мамочка. Все будет нормально. Я оставляю тебе ноутбук, научу в интернет выходить, ты там найдешь много интересного, в том числе и законы, которыми руководствуются все – и в армии, и на гражданке. Изучишь, мама, и вперед! Доказывай свои права. Хорошо?
   -  Сынок, хорошо. Ты меня удивил. Как же я справлюсь с ноутбуком? Я никогда на компьютере не работала.
  -  Мама, там ничего сложного. Я тебе учебник оставлю. Ты зарегистрируй почтовый ящик. Я думаю, что смогу с тобой общаться через интернет, если произойдет что-то неординарное, я тебе сообщу и даже подскажу, как действовать. Зарегистрируйся под своим именем. Там все выдумывают разные логины, это не для тебя. Я буду искать Любу Морозову. И должен найти, понимаешь?
   -  Понимаю, - согласилась я, хотя ничего не понимала. Но я верила Мише безоговорочно, поэтому соглашалась с ним. И я выполнила все его инструкции, а что из этого получилось, расскажу позднее.
   Рассказ тридцать седьмой
   Проводила я сына в армию, на присягу тоже съездила, поручив присмотреть за Люсенькой Полине Ивановне. Он держался молодцом, смотрел прямо перед собой, был бодрым и казался красивее всех солдат. Я счастливо улыбалась, а сама думала, как же я без него? Как он без меня? Мы не просто сын и мать, мы – одно целое. Мне бы здоровье покрепче, я бы тогда все сделала для его хорошей жизни. Похлопотала бы комнату для него. Но время было утеряно, на очередь нас не поставили, так как считалось, что площади по норме в самый раз – по 8 метров на человека, а теперь тем более, когда почти все жилье приватизировано, хочешь лишние метры, так бери в аренду и плати. А денег у меня хватало только на то, чтобы вырастить сына, дать ему образование. Отложить что-то не получалось. И стало еще хуже – меня уволили, осталась небольшая пенсия по инвалидности и зарплата за уборку подъездов. Пока сердце не прихватывало, я решила продолжать работу в жилконторе. Но меня хватило только до августа. В августе я добилась свидания с сыном в день его рождения. Удивительно, в интернете все матери солдатов жаловались на запреты, на ограниченность свиданий с сыновьями, но мне пошли навстречу: разрешили приехать даже с подругой. Мы с Тамарой приехали утром рано. Решили продукты с собой не брать, стояла жара, так что и за день продукты могли испортиться. Мы вышли из поезда и пошли по магазинчикам, чтобы купить колбасы, яиц, булки, хлеба, помидоры и огурчики,  минеральной воды и что-нибудь на сладкое. Потом двинулись к воинской части. На КП я показала свой паспорт и разрешение на свидание. Нас попросили подождать. И вот тут-то нам устроили пытку, Тамара все прокляла, мы стояли на жаре и ждали несколько часов. Да и есть хотелось. Я не ожидала, что сразу к нам его не выпустят, мы не покушали, тогда стали прикладываться к бутылке с минеральной водой.  Я боялась, что на такой жаре и колбаса испортиться, хорошо, что мы догадались купить колбасу варено-копченую. И, наконец, в три часа дня мы увидели его выходящего с КП вместе с двумя ребятами. Я бросилась к нему, обняла, целовала, до лица я не могла достать, только до шеи, слегка колючей после бритья и пахнущей одеколоном. Господи, подумала я, как я не догадалась прихватить ему разные принадлежности для бритья. Ничего не привезла!
   -  Миша, сынок, - пробормотала я, - я тебе ничего не привезла. А посылку можно послать? Можно? Я вернусь и сразу отправлю.
   -  Можно, мама, конечно, можно, - смущенно сказал Миша, поглядывая на ребят. – Мама, познакомься, ребята со мной. Витя и Слава. Куда пойдем?
   Мне неожиданно стало стыдно за свой скромный набор продуктов для угощения, алкоголь я не купила, потому что строго было запрещено. Я оглянулась на Тамару. Может быть, она что-нибудь придумает?
   -  А знаете что, ребята, - сказала Тамара, - пойдемте, покушаем где-нибудь горяченького: борща и мяса с картошкой. Пойдемте в ресторан. Согласны?
   - Согласны, - ответили хором ребята и подмигнули Мише. А я тем временем лихорадочно подсчитывала, хватит ли мне денег, чтобы накормить четверых. Себя я в расчет не брала. 
   Мы пошли в ближайший ресторан. Там было прохладно, уютно и свободно. Заняли столик, и я взяла в руки меню. Цены меня удивили – было совсем не дорого,  потом я узнала, что цены поднимают вечером, когда в ресторан хлынет молодежь, чтобы потусоваться. Я заказала всем одно и тоже –а  именно борщ и мясо в кислом томатным соусе с молодым картофелем. А себе только борщ. Ребята шутили, но не забыли и все съесть. Потом я предложила пойти в лес на пикник, наступил вечер, и на улице стало прохладно.  Мы взяли в ресторане воды несколько бутылок и сок в пакетах, нам все отпустили из холодильника и сложили в фирменную полиэтиленовую сумку.
   Было 17 часов. Мальчики сказали, что в 19 часов им надо вернуться. Мы прошли через городок, остановились на высоком берегу и постелили легкое покрывало, которым я запаслась еще дома, уселись и достали покупки наши и сок и воду. Комаров не было, и мы сидели на траве,  дышали лесным воздухом, и чувствовали себя очень хорошо. Не хотелось уходить. Но время поджимало, и скоро мы вернулись к КП. Я попрощалась с сыном, ребятами и мы с Тамарой пошли на станцию. Но когда я уже была дома и вошла на почту в яндаксе, то увидела чье-то сообщение. Сообщение было очень неприятное, моего сына и его ребят обвинили в пьянке, и посадили на гауптвахту.  Как это могло случиться? Если мы не пили ничего алкогольного.  Неужели они вернулись в город, зашли в магазин и напились? Я не знала, что и подумать. Сердце сжалось, и сильная боль пронзила грудь. Я скоренько взяла нитроглицерин и приняла несколько штук. Прилегла на диван, а надо еще Люсеньку забрать у Полины Ивановны.  Медленными круговыми движениями руки я гладила грудь, пока боль не отпустила, и я заспешила в Полине Ивановне. Открыла дверь в ее комнату.
  -  Люсенька, пойдем. Поужинаем и спать.
  Люся бросилась ко мне, обняла за ноги. 
  -  Тетя Люба, ты вернулась, как здорово. Тетя Поля с обеда все лежит и лежит. Я не знаю, что с ней.
  Я подскочила к Полине Ивановне, потрогала ее руку, рука была чуть теплая.
  -  Полина Ивановна, что с тобой? – позвала я ее. Потом прикоснулась ко лбу. Он был прохладный и потный. 
  -  Полина Ивановна, ты спишь? – снова спросила я. Но ответа не было, я даже не могла понять, дышит она или нет. Надо вызывать скорую помощь решила я и, взяв Люсю за руку, заспешила к себе, чтобы позвонить по телефону. 
   Скорая помощь приехала минут через двадцать. Полина Ивановна так и не подавала признаков жизни. Врач попробовала найти пульс, посмотрела глаза. 
  -  Пульс есть, но очень слабый. Надо везти в стационар. Отдаете?
  -  Конечно. 
  Я прошлась по комнате, собирая Полине Ивановне халатик, ночную рубашку, тапки, несколько пар нижнего белья, сложила все в сумку.
  -  Она давно в таком состоянии? – спросила врач.
  -  Меня не было почти два дня. Но Люся моя сказала, что она легла после обеда. 
  -  После обеда? Сейчас 23 часа. Значит, где-то восемь – девять часов. Не волнуйтесь, возможно, еще не поздно.
  Полину Ивановну вынесли на носилках, я отдала санитарам сумку с вещами. 
  -  Я не могу поехать с вами, - сказала я врачу, - мне не с кем девочку оставить.
  -  Да, я вас понимаю, - ответила врач. – Вы ей кто?
  -  Соседка. Вместе живем уже девятнадцать лет.
  -  А, понятно. 
  Врач развернулась и ушла, не прощаясь. Странная реакция, подумала я.  Я закрыла комнату на ключ и пошла к себе. С тех пор как поселился племянник тети Нюры и Андрея, мы закрываемся на ключ. Работает он или нет, даже неизвестно. Но деньги время от времени у него появляются, потому что он приводит дружков с базара, выпивки полную сумку и они «гудят» ночь напролет. Хорошо, что моя комната далеко от его комнаты, мы с Люсей хотя бы чувствуем себя спокойно. И телефон у меня в комнате, городской,   кроме мобильного. Всегда могу вызвать милицию. И уж когда он женился, и были у него с молодой женой пьянки и драки, то в милицию я стала обращаться часто. Мало нам было кафе на первом этаже, где музыка и застолья продолжаются до 3-4 часов утра. И бесполезно призывать Петухова к порядку, к соблюдению тишины ночью в общественном месте. Но он-то считает, что его личное кафе может работать с утра и до следующего утра. Куда я только не обращалась. Теперь мне удобно – зашла в интернет, узнала какой закон регулирует такие ситуации, написала заявление в интернете и отправила в администрацию нашего города по электронной почте. Мне присылают ответ обычной почтой. И письма я складываю в папку. Но толку нет! Ничего, убеждала я себя, капля и камень точит.
   Но в это вечер мне было плохо вдвойне. У самой сердце болело, сына отправили на гауптвахту (в день рождения!), Полина Ивановна заболела, и Люся так и уснула голодная.  Что же делать, подумала я. Придется уволиться из жилконторы. То есть просто отказаться от этой работы. К утру я приняла решение и позвонила Тамаре. Она теперь жила не в общежитии, ей дали комнату «до подхода очереди на жилье» в коммунальной квартире бывшего ведомственного четырех этажного дома комбината. В квартире жили четыре семьи, в том числе и Тамара. Маленькая кухня и вместо ванной душевая, поставленная в чулане в лучшие годы нашей страны. Но и это было хорошо. Хотя Тамара работала временами на базаре, потом выпивала, на работу не выходила, пока не кончатся деньги. Она подошла к телефону. Хорошо, что все жильцы квартиры оплачивают и электроэнергию и телефон. 
   -  Тамара, можешь меня выручить?
   -  Люба, что случилось? – сонным голосом спросила Тамара.
   -  У меня все плохо. Мишу посадили на гауптвахту. Соседку увезли на скорой помощи с каким-то приступом. И мне самой нездоровится. 
   -  Так возьми больничный, - сонно пробормотала Тамараю
   -  Ты забыла, меня уволили с выходом на инвалидность. Мне больничный больше не нужен. Но я мою подъезды, такая подработка. Ты не возьмешься? Не хочу терять эту работу.
   -  Конечно, возьмусь, - уверила меня Тамара. – Давай адрес, я пойду. Сколько платят?
   -  Не много, - ответила я. – Зато твердый ежемесячный заработок. Убрала подъезды и ты свободна. В день зарплаты я схожу и получу деньги. Не бойся, не обману. Все отдам тебе.
   -  Люба, я тебя хорошо знаю. Ты не то, что обмануть, свое можешь отдать.
   Я дала адреса домов, где надо убирать подъезды. Потом одела и напоила чаем Люсю, и отвела ее в детский сад. С 1 сентября ей идти в школу. Хорошо, что я заранее подготовилась, купила ранец, канцелярские принадлежности, заказала в ателье форму из остатков моих запасов. Мне они не пригодились (мало ткани), а ей в самый раз. Ни писем, ни других сообщений от Валентины не было. Я уже подумывала объявить ее в розыск. Нет, не из-за девочки, а потому что волновалась, что с ней что-то случилось, и что никто не узнает об этом, нет у нее родных, знакомых и мужа. 
   Возвращаясь из детского сада, я подумала, что надо бы сходить в больницу, но и самой хотелось принять лекарство и полежать. Так я и сделала. И только через часик открыла ноутбук и вошла в интернет. Просматривая страницы яндекса, я обратила внимание, что задают самые разные вопросы – вплоть до поиска пропавших людей. Где же можно вывесить такое объявление? Почитала, поизучала, и поняла, что надо войти на какой-нибудь форум и написать там объявление. Желательно, конечно, с фотографией. Какой блог  самый популярный? Mail.ru, именно там миллионы зарегистрированных пользователей. Я вошла в эту социальную систему, зарегистрировалась и сразу написала письмо о поиске Валентины. Жаль, что нет фотографии. Самое удивительное, откликнулось много людей – стали добавлять меня в друзья, спрашивать подробности о Валентине. Я едва успевала отвечать. Время промчалось так быстро, что когда я взглянула на часы, было четыре часа вечера. Надо собираться за Люсей. И в больницу я так и не позвонила. Перед уходом подошла к телефону и позвонила в приемный покой. Они отправили меня по другому телефону, перезвонила. Мне ответили:
  -  Морг слушает.
  -  Морг, - растеряно повторила я.
  -  Да. Фамилия?
  -  Лосева Полина Ивановна.
   -  Приезжайте за справкой. Паспорт захватите. Свой. 
   -  Спасибо, - в шоке ответила я и повесила трубку. От бессилия мне хотелось что-нибудь разорвать, разбить. Не исправить, не вернуть жизнь. Не попрощаться, не сказать последнее: Прости. Полины Ивановны больше нет. Я была в отчаянии. Еще одного близкого человека не стало. Но надо идти за Люсей. Она ни в чем не виновата. Ждет меня, бедняга, смотрит на калитку, когда появлюсь я, и можно будет помчаться по дорожке ко мне, обнять мои ноги, задрать лицо ко мне и смотреть в мои глаза с надеждой и уверенностью в безопасности.
    Надо идти, и беречь себя. Многое еще зависит от меня для этой девочки и для моего сына.
   Рассказ тридцать восьмой
    Как много на меня сразу навалилось. Похороны Полины Ивановны, забота о Люсеньке, поиски ее мамы, и самое ужасное, новость об алкогольном опьянении Миши. Чтобы я ни делала – эта мысль сверлила мне мозг. Не мог мой Миша напиться, он никогда не пил, все-таки он всегда рядом, кроме последних лет. Неужели у него появилась тяга к спиртному? Я лихорадочно проверяла почту в интернете, ожидая письма от него. Но проходило время, а письма от него не было. И тот, кто прислал мне сообщение  о его алкогольном опьянении и о гауптвахте, больше мне не писал. Я пробовала написать на адрес отправителя, но письмо вернулось, что такого адреса нет. Как же нет? Я всерьез беспокоилась, но у кого спросить, не знала. 
   В комнате Полины Ивановны я поискала письма, открытки, чтобы написать о ее смерти  родным. Нашла конвертик с деньгами, примерно десять тысяч крупными купюрами, мелкие я не пересчитывала.  Открыток и писем от родных не обнаружила, совсем ничего! Ладно, подумала я, хотя бы будет на что похоронить.  Я взяла свой паспорт и тут же в папке обнаружила копию паспорта Валентины. Как удачно, обрадовалась я, что сделала копию ее паспорта.  Теперь надо отсканировать ее фото и выставить в интернете. Зайду после посещения  морга, решила я, в универмаг, где есть отдел компьютерной техники, спрошу совета, а, может быть, они мне и фото отсканируют.
     Сначала я сходила в больницу, в морг, получила справку о смерти, потом пошла в бюро ритуальных услуг, мне выписали свидетельство о смерти несчастной Полины Ивановны Лосевой, и приняли  заказ на захоронение. Обошлось это в восемь тысяч. Неожиданно приемщица  меня спросила, нужно выписывать деньги от пенсионного фонда или нет. Я на секунду растерялась, но потом ответила: Да, нужно. А почему же для тети Нюры и Андрея не спросила? Но я не стала спрашивать, чтобы не усложнять себе жизнь. Вот так бывает: спросишь и не рад будешь ничему! Какие-нибудь бандиты встретят у дома и скажут: Много хочешь знать? А потом так отделают, что я с моим здоровьем могу и концы отдать. Слава Богу, есть деньги, чтобы ее похоронить с честью. Но и от пенсионного фонда я получила одну тысячу.  Потом я направилась в универмаг, я так долго ходила, что едва успела до обеда, до двух часов дня.  За прилавком стоял симпатичный юноша, который откровенно скучал и поглядывал на часы, ожидая перерыва на обед. Когда я подошла и стала рассматривать витрины, он оживился:
   - Чем я могу помочь вам?
   -  Мне надо отсканировать фото, чтобы потом загрузить его в интернет. Я женщину ищу. 
   -  Проще простого, - обрадовался он, что может поработать, - дайте мне ваше фото, я отсканирую ее и скопирую на флешку, а вы с флешки зальете на комп. 
   -  Как это? – спросила я настороженно. – Что такое флешка?
   -  Флеш-память , вот они перед вами. Вам хватит один-два гигабайта. Вставите в гнездо usb,  и дальше откройте флешку и скопируйте в папку на компьютере. А потом перельете туда, куда надо – в письмо, на сайт, на форум. 
   - Как тебя зовут? – спросила я, надеясь еще не раз обратиться к нему.
   - Саша, - улыбнулся он. – Сейчас оплатите флешку, а все остальное потом, когда получите свою фотку. Так можно отсканировать любые ваши фото, я дорого не возьму, по тридцать рублей за фото. Флешка стоит 198 рублей. В ней много памяти, можно и загрузить много.
  -  Любые фото! – в восторге воскликнула я. – Я обязательно принесу. Мне хотелось бы залить на майл.ру свои фото и еще кое-какие важные фото.   
  Я заплатила за флешку, отдала ему фото Валентины на паспорте, и довольная заспешила домой. Скоро придет Люсенька, а я ничего еще не готовила.
  Дома я обнаружила, что дверь в комнату Полины Ивановны взломана, а вещи все перевернуты. Со злобой я захлопнула дверь, сходила на кухню за сковородой и ногой распахнула дверь в комнату новоявленного соседа.
   -  Ты, хмырь! – заорала я с порога. – Будешь так вести себя, я знаешь, что с тобой сделаю! Я этой сковородой по зубам твоим прогуляюсь и скажу всем, что так и было, что ты приехал к нам беззубый!
   -  Люба, ты что! Ты что? – стал заикаться сосед. – Я не виноват. На похмелку не хватало, я и толкнулся к ней. А ее дома нет. Ну, поискал немного денег, бутылок, хоть что-нибудь…
   -  Нашел?
   -  Нет, - с готовностью ответил он. – Ты же видишь, я сухой. Не нашел. Вот, клянусь, ничего не взял. Там бусики у нее кое-какие, серьги. Но ничего ценного. Думаю, не смогу ходить с этой ерундой на станции, чтобы заработать на пиво.  А вдруг ее встречу! Вот дело будет. Одолжи мне 50 рублей. 
   -  Щас! Размечтался. В долг не даю. И она тебе не даст. Понял? Захлопни пасть, а то таракан упадет!
   -  Ой! – он посмотрел на потолок. – Где таракан? Где?
   -  Тот убежал, а другой у тебя возле ноги сидит.
   Он с омерзением посмотрел вниз и стал нервно топать вокруг себя. Я развернулась и ушла на кухню, повесила сковородку на место. Как всегда, устрашение оправдывает себя. Только жаль, что в отношении его и это не помогало. Пил и компании водил постоянно, а, женившись, они стали вдвоем водить компании. Напившись, выяснять отношения и бить друг друга. Даже милиция не могла призвать их к порядку. А я каждый раз боялась за своего кота, что он отомстит ему. Мурзик давно ушел от нас, чтобы где-то спрятаться в свой последний день, остался Пушок. Славный и ласковый котик. Мы были очень привязаны к нему. Я поставила кастрюлю с водой, чтобы сварить свой знаменитый суп.
    В комнате я очистила картошку, морковь, насыпала в чашку рис (половину), открыла банку с горбушей. С горбушей получается самый вкусный суп. А когда-то за горбушей гонялись, очереди стояли. Теперь консервы доступны, и, кстати, недорого.
   Запустила все  в воду, потом пожарила мелко нарезанный лук в растительном масле, под занавес добавила чуток масла сливочного, соли, перца. Суп я сварила быстро,  и  отнесла в комнату. Оставлять этому хмырю нельзя было совершенно, мог съесть, а остатки вылить в туалет. 
   На третье сделала компот из изюма. Я промыла изюм, залила кипятком из электрического чайника, к вечеру компот настоится, можно даже сахар не добавлять.
******
   На следующий день я похоронила мою старенькую приятельницу Полину. На похороны я позвала только Тамару и Кирилла.  Они постояли со мной у могилы, Тамара перекрестилась, и подсказала  мне, как заказать заупокойную в церкви, а сама заспешила на работу. Она  обещала зайти ко мне вечером, а Кирилл, мрачнее тучи, тоже куда-то умчался, и ничего не обещал. 
    У Кирилла, я знала, были проблемы.  Он боялся Петухова, но получал за работу у него хорошие деньги,  и в жилконторе еще была зарплата сантехника. Кирилл накопил немного денег, говорил, что на комнату хватит. Он хотел жениться (пора уже – тридцать восемь лет), и девушка у него была, но из-за Петухова он откладывал свадьбу.  Боялся, что тот будет его шантажировать, если Кирилл оставит работу у него.  Я ничем не могла помочь ему, утешала, подбадривала, что в жизни все меняется, и Петухова может кто-то поменять. Удивляюсь, как мужику с такими врагами, как у Петухова, удавалось еще оставаться живым. Криминальные новости так и пестрели хроникой об убийствах деловых людей, чиновников,  и, конечно, уголовников.  Я смотрела Новости по телевизору и просматривала в интернете, иногда в яндаксе, а иногда в других местах интернета. Я сделала закладки сайтов, которые мне понравились. Например:  http://news.yandex.ru/smi/  и еще - Послушать этот выпуск новостей
http://echo.msk.ru/news/994406-echo.html , так же: http://www.mk.ru
   Да, кому-то в жизни везет, все сходит с «рук».  А другие и за малую провинность расплачиваются своим рублем, здоровьем или жизнью. 
   Кстати, о Прокуратуре:
День работника прокуратуры ежегодно отмечается в России 12 января.
Праздник установлен указом президента РФ от 29 декабря 1995 года.
Суть же стоящих перед прокурорами задач царь Петр выразил предельно ясно: «Сей чин яко око наше и стряпчий о делах государственных».
Стихи: «Прокуратура – главное звено
В борьбе с любого рода криминалом,
Пусть непростое дело, но оно
Великой целью, смыслом жизни стало,
Задача ваша очень нелегка –
Установить закона диктатуру,
Желаем, чтоб тверда была рука,
И поздравляем с днем прокуратуры!»
    (Автора не знаю.)
 «Прокуратура - едва ли не единственный государственный орган, куда человек может обратиться с любыми своими бедами и проблемами. 
   В числе приоритетных направлений деятельности органов прокуратуры продолжают оставаться борьба с преступностью и коррупцией,
защита прав и законных интересов граждан, обеспечение единства правового пространства страны.
Прокуратура сегодня - гарант порядка, соблюдения законов в Российском государстве.
Она призвана защищать граждан от недобросовестных соотечественников, а также от самого государства, которое, в общем, не всегда бывает справедливо». 
    Я писала в прокуратуру нашего города по электронной почте, чтобы найти Валентину, узнавала, какие меры надо принять, чтобы начали розыск  пропавшей женщины. Но пока все без движения, думаю, через некоторое время мне сообщат, что поиски не увенчались успехом. А на интернет есть надежда, что кто-то откликнется, увидев ее фото.  Я загружу и ее фото, и Люси. 
   Пожелайте мне успеха, друзья.
  Рассказ тридцать девятый
  Как только я выставила фотку Валентины в интернете на mail.ru, посыпалось много писем, и все сообщали, что видели ее то в Самаре, то в Пензе, то в Воронеже и Новгороде. В этой массе адресов я не могла разобраться. Мне нужен был один, но самый верный. Но недолго я хваталась за голову от такого количества сообщений, потому что в одно из воскресений дверь в комнату открылась и на пороге возникла Валентина. Я едва смогла ее узнать: точеный носик, подкрашенные глаза и губы, на голове меховая шапка и на плечах шубка из крашеной нутрии. Люсенька подняла головку от тетрадей и замерла с открытым ртом. Я тоже готова была рот открыть от удивления, мы не видели Валентину два года – и такие перемены.
  - Люба? – произнесла она.
  - Валя? – в тон ей сказала я.
  - Ну, Люба, ты меня на всю страну прославила. Мне отовсюду пишут и ругают, как я могла оставить свою дочку у чужих. Да, оставила, так нужно было. Но я забрала бы ее, когда наступил подходящий момент. 
  - И сколько твоя дочка должна была ждать? Пока не закончит школу? Кукушка ты! Сбросила груз и кинулась устраивать свою жизнь. Устроила?
  - Ты сама предложила оставить ее. Ну да, прошло два года. Ну, и что? Тяжело было?
  -  Тяжело, Валя. Я болела, два раза в больнице валялась. За девочкой присматривала соседка. А теперь и некому присматривать. Я осталась одна.
   Я встала и взглянула ей в лицо, где та Валентина, робкая и нежная женщина, любящая мать. Не было ее. Вместо нее я видела потребительницу. 
  -  Что же ты приехала? – спросила я, подходя к Люсеньке. – Или приехала на нас посмотреть? 
  -  Я приехала, - раздражено ответила она, - чтобы ты прекратила публиковать в интернете мое фото и обращение ко всем пользователям интернета, чтобы они нашли меня. Напиши им, что я приехала и забрала Люсеньку. 
  -  Если ты будешь так разговаривать со мной, то я ничего не изменю, - как можно тверже сказала  я. – Приехала похвалиться передо мной и дочерью, какая ты успешная? Да я еще посмотрю, отдавать тебе дочь или нет. Может быть, ей в самом деле лучше без матери. Пусть и дальше живет у меня. 
   Она оцепенела не несколько секунд. Потом резко встала и подошла к Люсе.
   -  Люся, одевайся, поедешь со мной. 
   Я тут же бросилась к ним. 
    - Нет, не отдам! Кто ты такая, чтобы забирать девочку? Покажи документы.
   Валя рывком достала из сумки паспорт, раскрыла его и сунула мне под нос. 
   -  Читай! Да, я теперь Синельникова. У меня муж бизнесмен, у нас общее предприятие, все идет хорошо. О дочери он ничего не знает. Но, ничего не поделаешь, теперь узнает. 
  Она покрутила новенький паспорт перед моим носом, и убрала в сумку. Вот именно, ничего не поделаешь, муж узнает о дочери почти восьми лет. 
  -  Валя, я тебе сейчас дочку не отдам. Ты хорошо подумала? Как муж встретит новость? И что ты предпримешь, если ему твоя дочка не нужна? Выбросишь ее на улицу или отдашь еще кому-нибудь?
  - Люба, ты дура! Как ты можешь осуждать меня, считать меня кукушкой. Я обычная женщина, я просто хочу устроить свою личную жизнь. Что тебе с твоими куриными мозгами не дано. Ты мужчин в упор не видишь. Убогая!
  -  Мама! Мама! – испугано закричала Люся и обняла меня за ноги. – Не отдавай меня этой тете.
  Валя даже в лице изменилась, так ее перекосило от крика Люси «мама».
  -  Нет, Люся, не отдам. Пусть приходит с милицией, тогда и забирает тебя, Люсенька моя. – Я погладила Люсю по голове, поправила косички. - Боже мой! Зачем я тебя искала, Валентина, волновалась, столько людей на ноги поставила с поиском. А ты!
  -  Ну и пожалуйста! -  с презрением процедила она. – Сговорились. Я уезжаю, и больше никогда не напоминайте мне о себе. Я вычеркнула вас из своей жизни. У меня будут другие дети, которые полюбят меня. Они не откажутся от меня.
  Я в буквальном смысле – обалдела от ее слов. Еще и мы виноваты. Мы беспокоились, где она, что с ней, но она истолковала все так, как ей удобно, чтобы не брать дочку с собой. Ладно, подумала я, все делается к лучшему, и не стала ее удерживать.
   Печально, что так все произошло. Я открыла ноутбук, открыла майл.ру, и сообщила, что приезжала мама девочки и попросила оставить ее у меня еще на несколько дней. Пусть все думают о Валентине лучше, чем она есть. Это будет полезно и Люсе. Я не знала, в чем будет польза, но решила, что польза, наверняка, будет. 
  Как быстро летит время, Люся перешла в третий класс, как вернулся мой Миша. Я накопила к его возвращению двенадцать тысяч рублей, так как хотела, чтобы он вернулся в Москву и продолжил учебу. Конечно, его надо во что-то одеть, но мы сходим в банк и возьмем кредит. Пусть купит себе все новенькое. 
  Миша вернулся вроде прежний, заботливый как раньше, но в тоже время другой. Он часто задумывался, не реагировал на мои разговоры, пока я не дотронусь до его плеча. Он взял двенадцать тысяч и все потратил на новую одежду, обувь и купил недорогой телефон, потому что старый он или забыл в части или разбил. 
   -  Миша, - начала я разговор через несколько дней его отдыха дома, - когда ты поедешь в Москву? Надо восстановиться на факультете, и продолжить учебу. 
   -  Мама, не переживай так за меня. Я взрослый человек, все будет нормально. Подожди немного.
   -  Но я хотела кредит взять – надо тебе денег дать с собой, - недоуменно сказала я.
  Миша подошел, поцеловал меня в макушку, снял куртку с вешалки и ушел.
  -  Миша, тебя к ужину ждать? – громко спросила я, выскакивая следом за ним на лестницу.
  -  Ждать, -  ответил он снизу, - но не хлопочи, мама. Приду и поем что-нибудь, дома и хлеб с солью сладок. 
   И хлеб с солью сладок, повторила я за ним. Как же ему досталось в армии, если он так говорит, и не помогло его образование, его игра на баяне. Ничего не пригодилось. Я вытерла непрошеные слезы, и вернулась в комнату. Маленькая комната на троих. Комната Полины Ивановны перешла муниципальному образованию. Я обратилась туда с заявлением, чтобы комнату отдали нам, так как нас трое, но мне ответили, что я буду в числе  приоритетных арендаторов на эту комнату. Для этого необходимо внести залог в размере ста тысяч рублей. Я пролистала много страниц законов в интернете, чтобы найти насколько правомочно требование муниципального органа. Можете себе представить, ничего не нашла. Я написала жалобу в прокуратуру, мне ответили, что я должна обратиться в местную администрацию, в жилищное управление. Я снова обратилась туда с заявлением, посланным заказной почтой. И до сих пор жду ответа. 
   А комнату заселили семьей из трех человек. Приезжие из Мурманска. Здоровье им не позволяло больше жить в районе Крайнего Севера, они переехали сюда и внесли необходимую арендную плату. Теперь наша квартира превратилась в табор – так много стало народа. К моим соседям приходили и приезжали и днем и ночью. Чтобы что-то сготовить на плите, приходилось ждать своей очереди. Хорошо, что чайник электрический, его можно ставить в комнате. Я уже подумывала об электрической плитке, чтобы реже показываться на кухне. 
  Но найти виноватых невозможно. Все хотят жить и живут так, как им позволяет воспитание, образование и принципы. Жить в средней полосе России оказалось очень престижным, если в столицах все очень дорого, то у нас вполне доступные цены, можно и предприятие открыть, и с бандитами поладить, и просто работать по любой  специальности. С одной стороны – безработица, а с другой – много, много вакантных мест. Но я с трудовой деятельностью завязала. Если жить в рамках своей пенсии, то нам троим можно прожить, да еще четвертый – это наш Пушок. Котику нашему можно покупать корм через интернет-магазин. Так дешевле. Если я что-то готовила с мясом или рыбой, то и ему доставался лакомый кусочек. Он не попрошайничал, на его тарелочке всегда лежал сухой корм, которым он похрустывал, когда ему вздумается. 
   Прошли те несколько дней, которые попросил у меня Миша, чтобы определится со своей судьбой. 
   Вечером мы уселись на диване и стуле за столом, я налила чаю, только что заваренного, поставила тарелку с печеньем и мармеладом.
  -  Пейте, мои дорогие, - пригласила я. Потом посмотрела с ожиданием на Мишу.
  -  Мама, - начал он осторожно, - ты не волнуйся. Все будет нормально, учеба от меня не уйдет. Я переведусь на заочный и возьму академический отпуск. Начну работу с завтрашнего дня в автосервисе. 
   -  В автосервисе? – ахнула я. – Мой сын, медалист будет работать в автосервисе…
   Я хотела сдержать слезы, но не получалось. Слезы текли ручьями по щекам, я поискала носовой платок. Люсенька нашла его и подала мне, она обняла меня и сердито посмотрела на Мишу. Мол, как же ты посмел расстроить маму. Хулиган. Я улыбнулась сквозь слезы, вытерла глаза, мысли пронесли в голове – все «за» и «против».  Пожалуй, Миша прав.  Мы возьмем кредит (я возьму в банке кредит), а чем отдавать? На мою пенсию нечего и рассчитывать. Мы разоримся и останемся без жилья. И Миша останется без жилья и не сможет закончить свой факультет. Мы все станем бомжами. Я обвела взглядом своих домочадцев и кота, который доверчиво улегся на диване рядом с Мишей, они доверились мне, ждут от меня такого решения, чтобы не пропасть в этой несчастной жизни. И я кивнула Мише, соглашаясь с его решением. Он заулыбался, взял печенье и глотнул чая. 
   -  Мама, все будет хорошо. Вот увидишь. Будущее за автомобилями, я стану в этом отношении незаменимым работником. Я уже закачал несколько автомобильных каталогов, изучаю устройство, работу и недостатки. Памятью меня бог не обидел. Я хотел сказать, благодаря маме, у меня отличные способности. Я буду лучшим автомобилистом. Накоплю немного денег, войду в компаньоны предприятия. Потом мы купим квартиру. Мама, потерпим немного. Все у нас сложится хорошо.
   -  Да, да, Миша. Я верю тебе. Ты у меня необыкновенный, самый лучший. Я буду рядом, буду поддерживать тебя, как смогу. И Люся тоже будет помогать. 
   Миша щелкнул Люсеньку по носу, она сморщила носик и рассмеялась. Как мало надо моим для радости. Лишь бы они почувствовали себя счастливыми. 
   Милые мои друзья, прошло десять лет. Миша еще не вернулся с работы, Люся (ей восемнадцать лет) ушла к подруге, за стеной гвалт почти такой же, как и на первом этаже в кафе, а я открыла ноутбук (уже новый, сын мой купил мне на день рождения) и вошла в интернет. Вход со страницы yandex.ru, открываю ваши письма и с удовольствием читаю. Что у нас  сегодня? 
    http://constitution.ru/10003000/10003000-3.htm
                   Конституция России (выдержка)
«Общественная палата - не принимает законы, не утверждает бюджет. 
По сути - не имеет никаких рычагов влияния, кроме работы с общественным мнением. 
Члены общественной палаты - связующее звено между горожанами и властью. 
В настоящее время  каждый из нас может повлиять на жизнь в стране, попытаться изменить её в лучшую сторону».
   Каждый, кто хочет участвовать в жизни страны и своего города, может выставить свою кандидатуру на выборы в Общественную палату. Кстати,  в нашем городе уже состоялись выборы. За меня проголосовали не так, чтобы много. В общем, я осталась при своих интересах…А вернее, при интересах «других» людей. 
    Кто-то сказал: «Жизнь - это не те дни, которые прошли, а те, которые запомнились»...
    Если вы читали внимательно, то увидели, сколько мне запомнилось.  И мне и подобным мне людям нет благополучных перспектив в жизни. Мне 47 лет, я даже не пенсионного возраста, и смотрю на окружающий мир через призму трехгранную, и все эти грани дают рассеянный свет на  моем  дальнейшем пути жизни. Миша много работает, у него нет девушки, потому что некуда привести ее, а в ресторан дорого. Он боится отношений с девушкой, как огня. Боится опозориться в глазах родных девушки своим скромным положением. На квартиру еще копить и копить, а пока живем втроем в небольшой комнате (то есть вчетвером - с Пушком, стареньким и ласковым котиком, которого замучили болезни почек).  Мать Люси больше никогда не приезжала к нам. Можно обвинять, возмущаться, плакать, но есть такие женщины, которые не чувствуют любви и ответственности перед своими детьми, их ничем не пронять. Может быть, принять мои «устрашающие меры»? Может быть, это поможет. А что ей сделать – думаю, даже если голову отвинтить, то она не изменится.  
    Сейчас открою сообщение, прочитаю чье-нибудь душевное стихотворение, и душа развернется от прочувственных слов. Спасибо всем, кто у меня есть.
                                                                                 5 июня 2014 года.
    "Жизнь продолжается"...